Александр Сордо – Приносящий вино (страница 3)
Мы слушали, чокались. Заказывали ещё и благоговейно молчали. Голос солиста, мощный и глубокий, то затягивал высоко, то падал до самых низов. Коротышка-ударник колотил не быстро, но… он делал это стильно. Игрался с ритмами, но держал размер мастерски – от меня это не ускользнуло. Профессионал.
Неподвижного басиста после первого куплета словно расколдовали. На его лице проступили восторг и злость – в полумраке его лицо стало страшной маской. Он мотал головой, то приседал, то вскакивал, раскачивался на краю сцены, потом снова прыгал и падал на колени.
Я подумал, как они гармонично дополняют друг друга: танцующий скинхед с басом, терзающий гитару солист с разметавшимися по плечам патлами и барабанщик, превратившийся в вихрь рук, разгорячённый ритмом и драйвом. За один припев они раскачали зал.
А потом всё стихло.
Волна тревожного нежного трепета прокатилась где-то внутри и осела под рёбрами. Я чувствовал, как меня заряжает и музыка, и их энергия, и синий блеск на стекле стаканов; рука дрожала, и таинственное электричество пронизывало меня до коленных поджилок.
Я думал о Свете. О себе. О матери с отцом. О прошлом. Потом о будущем. Потом о густой затхлой жиже, которую я всё ещё называл своей душой. Мне казалось, я где-то не там. Не там, где должен быть. Эти струны вели из бесконечности в новую бесконечность, и я шёл по ним как по канату, натянутому над пропастью.
Всё было чужим и холодным в этом мире, а теперь в нём зажёгся свет. Я почувствовал, что был болен, и теперь начал выздоравливать. Оказывается, музыка – она не просто
Я медленно вытащил из кармана телефон и написал Свете:
«Люблю тебя безумно. Расскажу завтра многое. Сегодня напьюсь. Буду больной и опухший.»
«Что-то случилось?»
«Да. Но ничего плохого.»
«Не пропадай»
Я усмехнулся, но подумал, что написать «Поздно» будет слишком жестокой шуткой. Поэтому просто поставил сердечко на её сообщение. Подумав, дописал ещё:
«Всё хорошо. Просто меня зацепило кое-что. Очень сильно.»
И снова нырнул в переплетение мелодий и аккордов. Смуглый ударник вколачивал ритм гвоздями в мой мозг, а длинноволосый солист плёл сеть из нот; и эта сеть запеленала меня, и я был младенцем, несущимся по водам навстречу величию, трагедии, смерти…
Потом гремел припев, голос срывался в крик, врезался в грудь трещиной от шеи до сердца; а барабанщик молотил по установке, чуть не высекая искры; и безумным ураганом носился по сцене сошедший с ума басист, тряся бородой.
У сцены уже собралось полдюжины человек, они махали руками, нестройно прыгали. Порой и меня подмывало вскочить вместе с ними, но я держался хладнокровно, гасил ускоренный пульс размеренными глотками. Только нога под столом дёргалась в такт.
Я глядел на солиста. Затягивая особенно высокую ноту, он закрывал глаза и обнажал зубы. Пальцы лихо терзали гриф, но сам он стоял неподвижно. И всё пел, и пел что-то о дороге, о мелькании лиц и пейзажей, что в жизни всё остаётся позади, что вечно приходится чем-то жертвовать, и как-то еще… Каждая строчка казалась мне гладкой жемчужиной – матово-блестящей, округлой и нежной, но в единое целое они не складывались, скатывались по сознанию в небытие. Текста полностью я так и не уловил, но когда стихла последняя нота, в голове осталась отрезвляющая прохлада, будто родниковой воды пролили на темечко.
На четвёртой песне из погустевшей толпы выбилась дёрганая фигура. Какой-то парень в чёрной толстовке, запрыгнул на сцену и перед самым припевом отобрал микрофон вместе со стойкой и захрипел в него что-то жуткое и нечленораздельное.
Группа продолжала играть, будто ничего не произошло.
Толпа отпрянула. Динамичный мажорный рифф гремел над баром, ударник колотил по бочкам, а басист продолжал трясти головой, но вместо мелодичного припева «Мираж» оглашал злобный инфернальный хрип.
– Так и должно быть? – пихнул меня в бок Игорь.
– А я откуда знаю?
Без понятия, что на меня нашло. Будто что-то разладилось в механизме Вселенной, и его нужно было починить. А может, я просто малость напился, но во мне проснулся зверь.
Растолкав зевак, я прыгнул на сцену, вырвал из рук хрипуна микрофон и как мог приладил его обратно на стойку. Увидел усмешку на лице солиста. Он отрешённо кивнул мне и тут же запел.
Я спихнул дебошира со сцены и спрыгнул вместе с ним. Тот схватил меня за плечи и затряс, крича:
– Я с ним пою!
Ну конечно, как же я не догадался. Жидкая щетина, зрачки размером с блюдце. Это ж тот нарик, развлекавший барменов пятнадцать минут назад. Он дёргался на месте и мотал головой – выглядело жутковатой помесью танца и конвульсий.
– Пошёл нахер отсюда! – заорал я.
– Я с ним пою! – Он тряс головой и пытался спрятаться за спину сам себе. Когда я замахнулся, он жалобно проскулил: – Я с ним пою! Я… с ним… пою…
– Понятно.
Я швырнул его на пол, в пространство между столиками. Он задёргался как испуганный паук, приподнялся и бочком пошуршал в сторонку, огибая прыгающую перед сценой толпу. Я внимательно следил за ним, опасаясь, как бы этот неадекват ещё чего не выкинул. Нарик приблизился к столику с аппаратурой у края сцены. И не успел я напрячься, как он мирно подхватил с него стакан пива (заранее там оставленный?) и удалился в дальний угол.
Как раз в этот момент песня закончилась. Когда аплодисменты стихли, солист обратился к залу:
– Уважаемая публика! Будьте так добры, не выхватывайте больше у нас микрофон – нам и так не много платят!
– А выхватывать микрофон у тех, кто выхватывает его у вас, можно? – крикнул я.
Музыкант хохотнул и ответил:
– Мужик, это же
– Ага, – кивнул я.
В этот момент бар огласил страшный крик:
– Где моё пиво?!
На столике с аппаратурой теперь стоял пустой стакан. Наркоши в чёрной толстовке и след простыл. Верзила с басом сканировал взглядом толпу, и на лице его пылала такая чёрная ярость, что официантка в ту же минуту принесла ему ещё стакан.
Басист моментально переменился в лице и галантно ей кивнул с лёгкой полуулыбкой. Пока он пил, солист, посмеиваясь, бормотал в микрофон:
– Я ещё могу простить вам украденный микрофон, но вот Вася едва ли простит вам украденное пиво. Потому что микрофон хотя бы принадлежит не мне, понимаете? Надеюсь, что понимаете. А то у Васи рука тяжёлая.
В подтверждение его слов басист погрозил залу огромным волосатым кулаком. Ярости в его глазах, как и пива в стакане, поубавилось.
Вернувшись к себе за столик, я кое-что понял. Во время нашей борьбы за микрофон, Игорь, похоже, всё-таки подозвал официантку. Потому что сначала мы смеялись над всем этим бардаком, а потом перед нами возникли два шота абсента. Потом мы смеялись ещё сильнее, а потом напились.
Дальше я помню плохо.
Помню, как на выходе из «Миража» мы караулили этих музыкантов и знакомились с ними. Пока ударник закуривал, мы протягивали руки солисту и представлялись:
– Андрей. Лебедев.
– Игорь. Просто Игорь.
– Евгений. Можно просто Евген. А-а, ты тот тип, который нам микрофон вернул? Красиво было! Вы куда сейчас?
– Мы пить, конечно же.
– Глупый вопрос. Мы тоже. Подержи комбарь, будь другом.
– Давай, ага. А вы куда-то конкретно?
– Да не. Куда ноги приведут.
– Так Андрюх, может, ко мне, а? Парни, тут рядом! Ну, в доме круглосут на углу, водки возьмём, белый русский сделаем, да. Я вас уже второй раз слушаю, кстати.
– Ого, второй раз! Я думал, так не бывает.
– Ничего себе! Точно надо идти, понял? Евген, давай! Значит, покупаем водку, «парламент» и пельмени на завтрак? Я даже тогда к Ирочке ночевать не поеду.
– Ночевать? Ты б хоть спросил, можно ли на ночь. Может, через пару часов на такси разъедемся.
– Да не, оставайтесь, там пара диванов и матрас, разместимся, ага. Ну что, «деревенька» или «мороша»? Или вы что покраше предпочитаете?
– Всё хорошо, что не «русская валюта»! – Ударник рассмеялся, откинув голову назад. – Игорь, да? Байрам меня звать. Если сложно запомнить, можно по-русски – Борис. Понял?
Я смотрел, как Игорь жмёт руку коротышке. Их фигуры прорезались в поле зрения точно в камне, а вот лица размягчались и плыли, как мокрая тёплая глина. Пьяная волна смывала остатки здравого смысла, и я знал, что вот-вот пропаду.
Прав был бармен, этот дьявол за стойкой.