Александр Сордо – Приносящий вино (страница 16)
Иногда было грустно. Но я пожимал плечами и продолжал играть. Больше ничего не оставалось. Тяжёлое питерское небо вываливало на город сизый крупный дождь, а я сидел и извлекал из грифа незнакомые звуки. Старался нащупать мелодию, которая передала бы этот дождь и запах мокрого асфальта с прелой листвой. Звуки не нащупывались, но я играл, пока не кончался этот дождь или мои силы.
В такие моменты Света не отвлекала меня нежностями, но могла поставить рядом швабру. Тогда я прерывался – домашние дела мы всегда делили поровну.
Мы ещё выходили на улицы и грели их, подгоняя музыкой тающее осеннее тепло. И нам, как идолам, приносили в жертву деньги, кивки и улыбки. И когда мы играли у входа в метро «Невский проспект», мне хотелось крикнуть миру: «Смотрите! Я нашёл себя! Я – это музыка, я раб и жрец её, она мой бог, и я умру с гитарой в руках или сойду с ума!» – прокричать это на весь канал Грибоедова, чтобы плеснулась в нём волна и задрожали стёкла в «Зингере». Но я молча играл, выстилая штукатурку риффов для нашей фрески, и улыбался.
Вскоре уличные выступления стали реже из-за дождей и холодов. Начинался полумертвый сезон. На улицах осенью и зимой почти не поиграешь – зато бары набиваются битком. Только вот других желающих выступить тоже навалом.
В конце октября мы играли в «Лихолетье» – впервые обновлённым составом. Я переживал из-за большого зала, богемной публики, дорого-богатой обстановки. Сидел перед выступлением, попивая пиво, за угловым столиком. Ко мне вдруг подошёл невысокий худощавый парень в шляпе. Надо же, какой щеголь. Ещё бы трубку в зубы сунул и закурил.
– Слуш, а ты неплох, – сказал он. – А тишины ты не боишься?
– Какой? В смысле, в зале?
– Нет. В зале тишину надо создавать. Чтоб они все молчали и глядели на тебя. И на улицах так же. – Он поморщился, мазнув по мне скользким взглядом серых глаз. – Я про ту тишину, что в городе.
– Ты наркоман или что? – вздохнул я.
– А. Ты ещё не понял, во что влез. Тогда извини, – хмыкнул он. – Наркоманы же, они какие: сначала кайфуют от дозы, а потом страдают без неё. Вот так же и мы. Сейчас ты кайфуешь от музыки, а потом будешь страдать от тишины. Ну, я тебя предупредил. Только не спрашивай меня больше. У нас об этом не говорят. Дурная примета. Печать поймать можно.
– Значит, всё-таки наркоман.
Я пожал плечами и хлебнул пива – и едва не поперхнулся, когда он бросил мне:
– Если что, у Зильбера, встретимся. А пока не вылезай из тени. Мы-то знаем, что вы делаете.
– У Зильбера? Что делаем? Кто?..
Он сощурился, явно наслаждаясь моей реакцией, и эффектно ускользнул в толпу. Больше я его в тот вечер в баре не видел.
К выступлению я успел успокоиться. Прикинул: Зильбера же наверняка знает вся тусовка. Этот безумный шляпник – очевидно из неё. Он же логично предположил, что я уже прописался на улицах и тоже знаком с местной легендой. Вот и сыграл у меня на нервах удачной угадайкой. И эта его усмешечка…
И… как он сказал? «Страдать от тишины»?
Весь вечер слова «тишина», «андеграунд», «печать», «музыка», «страдать» громоздились в моей голове, наступая друг другу на ноги, как толпа перед сценой. Голова распухала, и в конце вечера мне уже не удавалось ни мотать ей, ни даже качать в такт ритму. Я лабал свою партию, а бар в глазах плавился и плыл, будто у меня подскочила температура.
Почти всё я играл, не открывая глаз. Все ходы были мной настолько заучены, что смотреть на гриф не приходилось. Но к последним двум песням я поплыл. Стал промахиваться, скрипеть и визжать струнами, ловить на себе недовольные взгляды Гордеева.
Он стал петь громче, чтобы меня было похуже слышно, а я дышал, борясь с головокружением и тошнотой. Выступление висело на грани срыва. Меня покачнуло, и я на предпоследней коде просто перестал играть – к счастью, в тишине последнее затихающее соло Евгена прозвучало пронзительно и чисто, так что овации мы сорвали.
Я поднял тяжёлые веки и пробежал по залу взглядом. Вот обнимаются Лина с Игорем – Красавица и Чудовище; даже в тесноте у сцены они ухитрялись двигаться ловко и плавно. Лина порхала как фея, а Игорь оказался таким проворным – ни разу за пятнадцать лет его таким не видел. Тут же, закрывая глаза, я заметил, как из толпы мне салютует бокалом тощий остробородый мужчина, смутно знакомый мне откуда-то.
«Ты пропадёшь», – щёлкнуло сухо у меня в голове.
Я вспомнил. Но открыв глаза, уже не увидел того странного поэта-бармена из «Миража», предсказывавшего мне судьбу по пивной пене.
…Зал сверкал, лучился красным и синим, переливались огоньки и блики, чужой смех звенел, как разбитое стекло, в уши били басы и тарелки, баритон Евгена прокатывался по позвоночнику и оседал в мозжечке. Я был роботом. Зомби. Зомби. Зомби.
Я видел блики и лица за всполохами софитов как сквозь мутное стекло. Теперь мерещилась другая знакомая фигура, неуклюже танцующая с какой-то блондинкой чуть в стороне. Но со спины, даже несмотря на тонкий хвост волос, было не узнать. Но вот, пролетая мимо сцены, он распахнул колючую улыбку и ехидно подмигнул мне. Этого ещё не хватало, зачем он тут…
Из последних сил, лажая каждые пять секунд, я доигрывал «Приносящего вино». Руки тряслись, будто я разгрузил три вагона с углём, а не сыграл двенадцать песен. Зал окончательно смыло жгучей мутной волной, пот защипал глаза, синие-красные-зеленые блики, лица, Зильбер, Игорь, мандала, улыбки, стаканы, струны, вино…
Молчать мы не имели права, но говорил только Гордеев. Он рокотнул что-то своим сценическим голосом, очаровательно улыбнулся и дал отмашку. Зал ещё долго захлебывался в аплодисментах.
– И что это было, ковбой? – под шум оваций спросил Евген.
– Я просто… Голова просто разболелась, – промямлил я. – Я не знаю…
– Давай-ка впредь чтобы всё работало, – угрюмо бросил он, глядя на публику. – Чтобы всё звучало.
– Х-хоро…
– Ладно. Выпей пока – легче станет.
Блестя собачьей цепью, из толпы вышел Зильбер. Медленно хлопал, скалился и вертел головой, похрустывая шеей, как боксер перед раундом. Потом рядом с ним появился Игорь.
Я почувствовал, будто на сердце защёлкнули холодное кольцо, когда увидел, как они пожимают руки. Что-то здесь явно происходило, а я ни о чем не знал. Опять. Опять то чувство, когда «взрослые говорят».
Даже, возможно, трусость. Я все еще боялся выпасть из системы. Оказаться чужим. Оказаться тем, кого не слушают и не слышат. Мне хватило родителей, не хочу этого снова.
Складывая инструмент в чехол и сматывая кабель, я считал про себя до пятнадцати, ожидая, что всё это как-то прояснится. Тревога подрагивала где-то между кишок, выталкивая через горло густой и кислый страх.
– Дарова. Ну что, ко мне? – проскрипел Данила.
– А… Можно. – Евген махнул рукой в сторону сцены. – Тебе как?
– Пойдет. Неофит ваш пока ни в зуб ногой, но старается. В конце поплыл пиздец, я б его выгнал. – Он даже на меня не посмотрел, грыз ноготь на тонком пальце. – А начало ничего. Уже хоть немного
Евген постоял, наматывая на руку кабель. Потом кивнул без всяких эмоций.
Подошел Байрам, блестя голым торсом и вытирая пот со лба футболкой. Подманил Зильбера и спросил на ухо:
– А эта блондиночка с тобой?
«Блондиночка» как раз отошла на пару минут.
– Сегодня да. Симпатичная? Только что познакомился. Скажи, на Винтер похожа, а? Сейчас с ней в зоопарк поедем.
Мне показалось, что у Евгена дернулся уголок рта. Но он добродушно бросил:
– Погоди, ты же нас к себе зовешь?
– Ну да. Я так и сказал. Так что, поехали?
Глава 12
– У тебя есть кто-нибудь? – спросил Евген, поднимаясь по лестнице.
– Относительно, – процедил Зильбер, передавая мне один из звякающих пакетов.
– Это как? – поинтересовался я.
– Есть пара человек, но они сейчас больше похожи на мебель.
Данила отпер побитую временем дверь из заляпанной краской фанеры. За ней оказалась вполне приличная просторная «сталинка». На первый взгляд, из следов Зильбера в ней был только легкий бардак. Длинный коридор, заваленный тапками и кроссовками, висящий в воздухе запах сигарет и как будто… паленого укропа, что ли.
Пока мы все раздевались, Зильбер уже набирал какой-то номер и зазывал кого-то к себе по «делу чрезвычайной важности». Мы прошли в гостиную и увидели, что на надувном матрасе у стены лежат два тела. Данила не соврал – они и правда сливались с мебелью.
Одно из тел было очень тощим, длинным, закутанным в необъятный серый свитер, натянутый до бедер – я сомневался, что под ним что-то ещё надето. Рыжая башка тела склонилась набок, из распахнутого рта вырывался храп.
Вторым телом был светловолосый амбал со слипшимися мокрыми патлами на лбу и спутанной бородой. Я догадался, что это Олаф, о котором я слышал раньше – неплохой гитарист, игравший скандинавский фолк, но крепко спивающийся в последние месяцы.
Олаф съежился в позе эмбриона, дрожал, обняв плечи, и плакал. Слёзы бежали по красному рыхлому лицу. Там, на засаленном матрасе в углу Зильберовской гостиной, он был похож не на викинга, а на бомжа. Смотреть на него было больно, но я не мог отвернуться – так притягивало взгляд это безобразие падения. Эта мерзость опустившегося, сдавшегося, убитого горем викинга. Когда-то, наверное, гордого и крепкого.