Александр Сордо – Приносящий вино (страница 17)
Он всхлипнул ещё раз. На носу его лопнул прозрачный пузырь. Вязкая клякса повисла на усах. Девица за моей спиной выдохнула: «Ф-фу-у!..» Я поморщился и выдавил:
– Что с ним, боже мой?
– К утру очнутся. – Зильбер оторвался от телефона и оскалился. – А, этот… У него сейчас… гм, сложный период. Да вообще, у обоих.
– Что случилось? – посерьёзнел Евген. – Припечатало?
– Одного. Но пока официальная версия такая: у Олафа тотальный творческий кризис, а Толяна баба бросила.
Байрам издал угрюмый смешок:
– А тотальный творческий кризис – это как?
– Ну, это типа когда ни написать ничего хорошего не можешь, ни сыграть нормально.
– То есть до Олафа только сейчас дошло? – Евген усмехнулся еще угрюмее, чем Байрам. Никто не посмеялся его шутке.
От созерцания тел нас отвлек резкий стук. В углу комнаты, у стола, Вася выставлял принесенные с кухни рюмки и смотрел на нас, приподняв бровь.
– Тьфу ты. – Байрам подскочил на месте. – Крадущийся ниндзя, затаившийся алкаш. Наливай. Помянем.
Я так и не понял, почему это были поминки. Не понял, почему с этого момента о существовании «тел» все сразу забыли. Не понял, откуда взялось столько народу в течение ближайшего часа. Не понял толком, о чём мы даже говорили весь этот час. А потом мне представляли каких-то людей, я пытался их запомнить, но имена и лица перемешались в голове, разболтанные выпивкой и смехом.
Помню, рядом со мной на диване, скупо подобрав плечи, приземлился пухловатый парнишка с редкими баками и шапкой курчавых каштановых волос. Он коротко затянулся сигаретой, протянул маленькую ладошку. Представился, вроде, Вовкой. Или Витькой. Или как-то так. Я про него забыл сразу же: слишком был поглощен созерцанием творящегося вокруг хаоса.
Позади этого парня, у Байрама на колене сидела смугленькая девица в вызывающе коротком чёрном платье. В разговорах девица почти не участвовала, я и имени её не запомнил. Когда она уходила налить себе вермута, Карданов подмигивал мне и высовывал язык.
Евген сидел слева от меня и потягивал из горла вино, отрешенно глядя на Зильбера. Тот раскачивался на табурете в центре комнаты, махал руками и рассказывал байки с концертов. Почти все они были про срыв концертов из-за того, что кто-то напился. В половине случаев это был сам Зильбер.
Я хотел вклиниться с историей про наше с парнями знакомство и драку за микрофон, но Евген придержал меня.
– Тс-с. Просто смотри.
И я стал смотреть. И слушать. И между делом – высматривать знакомую шляпу. Но не видел. Только пьянел и плыл, а шум вокруг дробился и врывался мне в уши отдельными репликами:
– …Это уж как говорится, готовь честь смолоду.
– Байрам, это не так говорится…
– Ну и что? Говорится не так, а делается – так!..
Я смеялся, пил, продолжал смотреть и слушать. Байрам плел свою похабщину, сидящий рядом пухлый парень хихикал, глядя ему в рот и стуча себя по коленке. Евген рядом закрыл глаза и замер – я почти физически ощущал, как из него сочится усталость. На кресле целовались Игорь с Линой, по комнате ходили незнакомые типы в драных джинсах, футболках-оверсайз, розовых толстовках, с цветными волосами, девушки в сетчатых колготках и кожаных шортах, с проколотыми носами и пепельными каре… В углу, у стола, стоя беседовали Вася и какой-то тип в шляпе…
В шляпе?..
Я забыл, что было не так с этой шляпой, голова подкруживалась. А сидевший на табурете Зильбер курил и, стряхивая пепел в кружку с надписью «I’m a BOSS», лихорадочно бормотал, вперившись острым взглядом в Гордеева:
– …Ведь автор мертв! Так? Я тебя спрашиваю.
Это он уже мне.
– Не понимаю, о чем ты.
– Ох, блядь, деревня. Автор. Не. Нужен. Любую фразу можно счесть отсылкой, в любой строчке найти потаенные глубины. Все твои старые рокеры плели наборы слов, а смыслы в них вкладывал ты сам. Ты мог угадывать, что они имеют в виду, а мог – просто придумывать за них, что означает какой-нибудь «Доктор твоего тела» или «Приносящий вино».
– М-мда? – нехорошая улыбка прорезала лицо Гордеева. Он отхлебнул из бутылки. – Расскажи мне, что значит этот «Приносящий вино». Вот я автор. И я мертв, если вы ещё не знаете. – И правда, мшистым холодом потянуло от его голоса, как от ночного кладбища. Я содрогнулся. – Допустим, я мертв, так расскажи мне, что я имел в виду, пока не умер.
Вместо ответа Зильбер потушил бычок о стенку кружки, щурясь. Вытащил из-под табуретки банку пива и высосал остатки. Скомкав, бросил обратно и сказал пухляшу рядом со мной:
– Валька, принеси-ка еще пивка. Можешь и себе взять.
Валька. Точно. Паренёк рядом заерзал на диване, залепетал:
– У меня так-то полбанки ещё имеется…
– Дёмин, ты мне должен. Я тебе ещё не простил тот рифф, который ты украл у Оззи Осборна, который его украл у поп-дуэта «Эвритмикс». Скажи спасибо, что я об тебя бычки не тушу.
– Да не украл я, чего ты… Просто нот всего семь.
– Извилин у тебя всего семь, блядь! Всё, давай-давай, пиздуй уже. – Зильбер поморщился, замахал руками. Проследив взглядом за ковыляющим на кухню Дёминым, кивнул и уставился на Гордеева. И процедил с недобрым оскалом: – Я тебя, суку, насквозь вижу. Ты же на свет решил вылезти. Пока мы тут тихаримся и играем в андеграунд, ты решил сломать игру…
«Не вылезай из тени», – вспомнились мне слова шляпника. Шляпник! Сквозь хмельное марево стал просачиваться зловещий отрезвляющий морозец. Все затихли, слушая Данилу.
– Тут ведь всё прозрачно, как рюмка водки, – цедил он. – Вино – это твоя музыка. Или что ты там делаешь. Книжки ли пишешь, песни, картины. Или, бля, роботов собираешь, не знаю. О, спасибо, Валька. – Зильбер выдернул из рук пухляша банку, ловко дернул за кольцо и после пшика жадно из нее отхлебнул. – Неважно, что ты умеешь. Какой у тебя талант, какое вино. Ты должен о себе говорить. Так ведь? Ты не имеешь права молчать, если не хочешь остаться навсегда в андеграунде. В безвестности…
– В тени, – вырвалось у меня.
– Вот. Даже твой пиздюк уже что-то соображает. Ты ведь уже понял? – глаза-щелочки кольнули меня, потом Данила рассмеялся. – Ха-ха, не понял он нихуя. Но ты-то, Жек, понимаешь. Ты захотел
Под конец тирады Зильбер перешел на шепот. Тревожный, дрожащий шепот. Даже зрачки его, казалось, нервно плясали. Я услышал пощелкивание – банка в его руке стала сминаться, ещё не допитая.
Тишина замерла в квартире. Душная, прокуренная, липкая тишина. Все молча смотрели то на Зильбера, то на Гордеева. Данила, вперившись в Евгена красными глазами, бормотал злорадно:
– Только вот ты не прав. Ты не вырвешься из этого мира, не обхитришь его. Тебя все равно
Зильбер вскочил с табурета, опрокинув его ногой. Разведя в стороны руки, побалтывая банку, он смотрел на притихших гостей, сверкая глазами, как сумасшедший. Он уже не выглядел клоуном с собачьей цепью на шее. В тот момент он казался страшным грифом, принявшим волею богов обличье человека.
– Мне это не нужно, видишь? Гляди на этих людей, они меня знают. Знают мою музыку. Мне не нужно слышать её из каждого утюга, чтобы испытывать это правильное чувство. Знаешь главный признак гениальности? Она самодостаточна! Она не требует подтверждения. Она выше толпы. Она, блядь, выходит за рамки правил! – Данила разгорячился, свободной рукой откинул со лба мокрую прядь волос, лицо его исказилось в смешливом бешенстве. – Я могу зарифмовать «кровь-любовь» под два аккорда, и мне это простят. – Он хрипло расхохотался, закашлялся. – А ты?
Он щёлкнул пальцами, помахал указательным и средним. От стены отлепилась фигура в безразмерной майке, сунула ему в руку сигарету, дала огня.
Зильбер затягивался и кашлял, дергая сутулыми плечами. Из красных его глаз текли хмельные слезы смеха.
– А ты? – повторил он. – Ты решил всех уболтать? А не боишься, что и правда вылезешь из андеграунда в мейнстрим? Тебя это убьет.
– Значит, пускай убьет. – Улыбка Гордеева была все еще холодна, как кладбищенский гранит.
Казалось, от его ледяного спокойствия жар зильберовских кривляний вот-вот зашипит. Казалось, комната наполнится от них паром, как турецкий хамам. Казалось даже, что кто-то из них вцепится другому в глотку. Но Зильбер глядел на Гордеева пристально, стуча краем банки о зубы. Спустя несколько секунд этого дрожащего молчания он расхохотался и протянул банку Евгену.
– Ай да Жека, ай да сукин сын! Выпьем за него.
Евген, криво ухмыльнувшись, ударил бутылкой по банке в руке Зильбера, едва ее не выбив. Потом протянул мне, мы тоже стукнулись тарой. Я заметил, что некоторые в комнате выпили не чокаясь. Протянул свой стакан сидящему рядом Вальке. Пухляш замялся на минутку, но все же щелкнул об него своей банкой пива.
Щелчок за щелчком, забулькали вокруг разговоры, зазвенели шутки, заволокло комнату мягким маревом бесшабашной уютной пьянки. Вспышка Зильбера утихла – похоже, нестабильность хозяина местным не в новинку. Вот только Евген очень уж задумчиво хлебал свое винище, да подсевший рядом Вася Мартынов слишком угрюмо на него поглядывал.