Александр Сордо – Приносящий вино (страница 12)
– …Ой-х-х, ладно… Устала я, сынок. Пойду в туалет схожу.
Мать грузно поднялась с табурета, похромала из кухни. Отец подул на чай и посёрбал. Потом вписал ещё одно слово в кроссворде.
– Ну… – От молчания мне стало ещё тоскливее, чем от ворчания матери. – Как вы вообще? Новости есть?
– Да как всегда, – скрипнул отец. – Какие у нас новости.
– А. А мы… – Я сделал над собой усилие и всё-таки попытался: – А мы по Невскому гуляли со Светой. Слушали там музыкантов. Ну, знаешь, уличных.
– А, этих, – кивнул он, снова отсёрбнув чая. – Ясен хер, работать никому не надо, одни соевые эти в стране.
– Да причём тут…
– …всё просрали. Вон сколько лодырей по улицам шляется. Лучше б на завод пошли какой. Или метро строить, а то сколько можно – рук, что ли, нет?
У меня задёргалась щека. А тут ещё мать вернулась, топая по линолеуму.
– Да ладно, при чём тут метро, я тебе вообще не о нём рассказывал, – медленно проговорил я. – Играют себе и играют, чего ты взъелся? Нормальные музыканты.
– Да щас. Хоть бы играли нормально! А то… творцы, бляха-муха, – отец цыкнул зубом. – От слова «тварь».
– Паша! – мама поджала губы.
– В жопе простокваша. Ты чего лезешь? Спрашивали тебя?
– Рот закрой.
Мать закипела. Батя смотрел исподлобья, отставив в сторону чай. Ну вот так всегда. И часа не прошло, начали лаяться. У меня уже кончились силы вздыхать и смотреть в окно, я дрожащими пальцами вливал в себя ещё не остывший чай.
Нет. Не мог я им рассказать о «Мираже», о Евгене и остальных. О том, что произошло в минувший четверг. Меня распирало от желания поделиться, но я видел высохшие от усталости и тоски глаза, видел липкий налёт на кафеле, чувствовал, как сонная вялость разливается по моим венам. Слышал, как звенит в воздухе назревающий скандал.
Тряхнул головой. Мать спросила: «Чего ты?». Сделал вид, что отгоняю муху.
Вспомнил, как терзал струны по три часа подряд вечерами. Как Света запрыгивала на меня, ослепляя искрящимся взглядом, обнимала, кусала, любила… любила музыканта. Вспомнил озорной крик Гордеева, вспомнил дрожащий воздух Невского.
На глаза навернулись слёзы.
Я был готов нырнуть туда. Один. Ничего никому не объясняя, уйти в новую жизнь, потому что старую выносить просто невозможно.
Допив чай, я поднялся, сполоснул кружку, пока мать с отцом начинали собачиться. Поставил кружку на полотенце вверх дном, чтобы стекало. Вышел с кухни и стал обуваться.
«Потому что тоска», – звучали в голове слова Гордеева, услышанные в гостиной Игорька.
– Андрей, ты куда? Ты чего? – донеслось с кухни.
Я накинул куртку и вышел за дверь. Меня трясло.
Глава 9
До того, как Евген меня позвал, мне пришлось месяц ломать пальцы об гриф. Поначалу было сложно. За пять лет без практики старые мозоли от струн размягчились. Долго не проходила дёргающая боль в пальцах, пока я учился играть заново. Приходилось даже печатать на работе одной рукой, а стоило прикоснуться левой хоть к краю стола – пальцы прожигало, хотелось взвыть и сунуть многострадальную конечность под холодную воду.
Когда я поделился по телефону ощущениями с Гордеевым, он понимающе усмехнулся и сказал:
– Ты же знаешь, как это работает. Либо справляешься с болью и лажами, либо выставляешь гитару на «Авито».
– Знаю, – протянул я. – А есть в запасе какой-нибудь мотивирующий обезбол? Я имею в виду, кроме бухла.
Подумав, он ответил:
– Ладно, вот тебе легенда: Цой днём работал реставратором – чистил потолки – и ему в трещины мозолей сыпалась с потолка известковая пыль. А вечером он играл в барах. У него не пальцы были, а мясо.
– И как он играл?
– Понятия не имею. Наверное, музыка была сильнее боли.
– Как-то слишком пафосно.
– А мотивирующий обезбол без пафоса, – вздохнул Евген, – это бухло.
Я, стиснув зубы, вечерами стал проигрывать всё более сложные ходы, заучивая по одному-два каждый вечер. Если не оставалось сил или места в голове, то через силу хватался за гриф и тратил хотя бы минут пятнадцать на то, чтобы прогнать старые и не давать пальцам застаиваться. Когда стал чувствовать себя увереннее, позвонил Гордееву и попросил помочь с точкой для выступления. И выпал в осадок, когда он позвал меня на репетицию.
Жизнь разделилась на до и после того четверга в спортзале. Помню, когда зашёл, с порога неуклюже пошутил:
– Здрасьте, а у вас есть «Крылья» Наутилуса?
Байрам заржал, Гордеев хмыкнул. Вася просто кивнул. Я не понял, оценил ли он шутку, да и вообще – понял ли. Мне вспомнилось, как он орал в «Мираже» на официантов, когда тот нарик украл его пиво. Пугал меня этот бородач с ледяным взглядом.
Внезапно появился Игорь. Да ещё и не один.
– Здорово. Ты чего тут делаешь? – спросил я, пожимая ему руку.
– Прикидываю концертную программу, – он поводил указательными пальцами у висков, изображая мыслительный процесс. – А здесь мне лучше думается. Знакомься, Ангелина.
– Можно просто Лина, – прощебетала его спутница.
Та самая официантка из «Миража». Мандала на запястье, чёрный хвост, большие глаза. Красавица. Ну, глядишь, и Игорёк остепенится. Вон, серьёзно как выглядит. Будто его этот месяц тоже с ног на голову перевернул. Или скорее наоборот. С головы на ноги.
– Очень приятно, Андрей. – Я улыбнулся, мягко пожимая девушке тонкую ручку.
Каждый раз чувствую себя странно, пожимая руки женщинам. Хорошо, что этот обычай давно не в моде и вполне можно просто кивать. Плохо, что я каждый раз об этом забываю.
Потом Евген скомандовал начало. Мы подключили инструменты, Байрам легко и звонко отстучал какое-то соло, разминаясь. Игорь отсалютовал нам пивом. Рядом лежал открытый рюкзак, из которого торчали горлышки зелёного стекла.
И тогда я решил признаться:
– Ребята, а ведь на электрогитаре я почти не играл.
Пробовал, конечно, немного потыкать, но не особенно разобрался, что к чему.
– Андрей, – Евген оторвался от подкручивания колков, посмотрел на меня проникновенным, чуточку насмешливым взглядом. – Как говорил мой учитель: после акустики играть на электрогитаре чуть сложнее, чем рукоблудить.
В этот раз посмеялись все, особенно Игорь. Он сел с Линой на стопку матов напротив нас, открыл звенящий стеклом рюкзак и выхватил оттуда бутылку пива. Мне было холодно, хотя в зале было градусов двадцать, а с улицы в окна било рыжеватое солнце.