Александр Сордо – Приносящий вино (страница 11)
В глубине души я его понимал. Но в глубине, на самом дне. Обычной жизни нюхнуть мне почти не довелось. Я её забыл. И уж точно никогда не видел, чтобы кто-то был готов разменять её, привычную и въевшуюся в кости
Я выглянул в окно, размышляя, что ответить. Солнце светило пронзительно и лукаво – точно очнувшийся от дрёмы добрый бог подмигивал огромным глазом. Как будто сверкала золотая монета, плата за выход из черной пелены андеграунда. За скобки года, из ворот тюрьмы…
Своему чутью я привык доверять. А оно снова, как тогда, после бара, сигналило мне:
– А знаешь, – медленно проговорил я, надеясь, что не буду жалеть. Электричество всё ещё щекотало мне затылок. – Лучше приезжай в четверг к восьми на Московские ворота. С гитарой Байрама и комбиком.
– Зачем?
– Есть там один спортзал. Мы там это… репетирываем. Давай-ка попробуем, что из этого выйдет. У меня отчего-то хорошее предчувствие.
Тишина скребла мне уши несколько долгих секунд, я даже подумал, что звонок случайно сбросился.
– Алло? Андрей?
– Спасибо, – донеслось из динамика. – Приеду.
Лебедев поспешно отбился. Видимо, чтобы я не заметил, как у него дрожит голос. Но я заметил. И теперь был спокоен: пил чай, ни о чем не думал и молча улыбался звенящей пустоте в своем мозгу.
Глава 8
– Сынок, положить ещё куры?
– Нет, мам, спасибо, я наелся. Давай чайник поставлю.
– Да сейчас я, сейчас я сама… Ой-й…
Мама припала на одну ногу, сморщилась, хватаясь за бедро.
– Сиди, я сейчас.
– Там горелка иногда не загорается, надо крутилочку нажать от себя… Дай покажу, как надо… Ох.
– Мам, ты мне каждый раз про эту крутилочку говоришь. Я помню.
На кухне родителей всё было как всегда. Пожелтевшие обои в розовый цветочек. Сервант с сервизами, который мама открывала раз в год – чтобы перемыть в нем весь хрусталь и фарфор. Липкий налет на кафеле над плитой, сломанная вытяжка и наполовину выцветший линолеум.
За окном было пасмурно. Отец сидел напротив, сероватый дневной свет делал его желтое лицо ещё более землистым. Я глядел на его запавшие щеки, елочки морщин во лбу и уголках глаз. Разглядывал седину и залысины и не мог вспомнить, а был ли он когда-то не седым.
Был, конечно. Только лучше не вспоминать.
Или мне лишь кажется, что я помню? Всё-таки я у них поздний ребёнок, потому они так рано и постарели.
– Павел, ты таблетки выпил? – встрепенулась мать.
– Ну.
– Не «ну», а выпил или нет?
– Таня, ты мне их сама давала перед обедом, – процедил отец, оторвав глаза от кроссворда.
– Ой… – Она махнула рукой перед глазами, села обратно на скрипнувший стул. – С ума сойдешь… Это сделай, то сделай, туда сходи, за свет заплати, папке таблетки надо дать, уколы сделать… Тяжело, Андрюш.
Сердце сдавило. Я глядел на пляшущий под чайником синий цветок горелки и умолял, чтобы вода закипела как можно быстрее.
– Мам, я же тебе говорил, что оплачивать ты с телефона можешь.
– Ой, мне эти интернеты… Я в этом не разбираюсь. Ещё зайду куда-то не туда, мошенники всё снимут, как я буду потом папку лечить? На какие шиши?
– Я же тебе всё показывал, – устало пробормотал я. – Есть специальный сайт, всё на нём дел…
– Андрюш, давай ты будешь делать так, как ты привык делать, а мы будем делать так, как мы привыкли?
Я вздохнул и кивнул. Помолчали.
На моей душе с каждой минутой оседал такой же липкий налёт, как на их кафеле. Серый свет со двора, равнодушное лицо бати, воспаленная суетливость мамы, её кряхтение от больных стоп, жалобы и нравоучения каждый раз душили меня; хотелось рвать криком горло, бить бесценный хрусталь из серванта и распахивать наотмашь окна. Хотелось засыпать всё хлоркой и облить кипятком.
Я силился вспомнить детство, и не мог. Да, были дворовые игры. «Сифа», «банки», казаки-разбойники. Были турники с «лесенкой». Были робкие попытки курить за кустами и оборванные батей уши.
Да, дома были игрушки, тетрадки, нотный стан. Какие-то ужины с друзьями родителей. Бардаки и кабаки, когда отец перебирал и начинал буянить. Были слёзы матери – тогда ещё не такой обрюзгшей, тогда ещё зрелой, но не старой женщины с ясным взглядом и лучезарной улыбкой.
Но больше я не мог вспомнить ничего из дома, в котором я рос. Помню их скандалы. Помню синяки на плечах матери. Помню её горькую усмешку: «Не бери в голову, сынок. Все так живут».
Помню, конечно же, отцовский магнитофон – и это, кажется, почти единственное светлое воспоминание из детства. И ещё улыбка дяди Бори, крёстного. Железнозубая стальная усмешка – добрая миниатюра той уродливой морды железного века, в котором ему пришлось жить. Наверное, поэтому та музыка так сильно застряла в моей памяти. Крёстный был единственным человеком, способным успокоить пьяного отца.
Когда дядя Боря умер, я рыдал. Не только потому, что любил его. А от несправедливости. Крестный никогда не повышал голоса и не поднимал ни на кого руки. Он глядел слезящимися глазами на мир и обнимал его своей душой. Он плакал у нас на кухне, заводя в очередной раз магнитофон. Он гоготал, рассказывая анекдоты, которых я не понимал в детстве. А всё туда же – сгорел от водки раньше, чем батя.
А отец мой тогда продолжил пить. Поверил, что бессмертный теперь. Но он не обнимал мир и не смеялся, когда пил. Он становился злым, развешивал нам с матерью подзатыльники, кричал. Пугал нас. Сколько раз я был благодарен судьбе, что пошел не в отца и на меня алкоголь действует не так…
Пауза затягивалась петлей на горле, пока я предавался воспоминаниям.
Я оторвал глаза от конфорки. Мать перекладывала на столе салфетки, отец не отрывался от кроссворда. Он вообще словно выпал из жизни после того, как бросил пить. От него осталось сухое больное тело, которое почти не разговаривало – только огрызалось.
– Ну как, что нового расскажешь? – выдохнула мать, потирая колени.
– Да что тут рассказать, – развел я руками. Вспомнил грохот гитар и тамтамов на Невском. – Всё по-старому. Недавно со Светой в центр выбирались. Погулять.
– Погуля-ять… – Мама вытянула ноги, показывая распухшие ступни в шлёпанцах. – А я, сыночка, уже забыла, когда последний раз гуляла. У меня нет времени гулять. Или сил нет. Потому что пока дома приберёшься, пока за курой сходишь, пока приготовишь, пока опять уберёшься, пока в аптеку…
– Мам, ну я-то в чем виноват?
–А кто тебе про тебя говорит? – всплеснула она руками. – Ты молодец, у тебя все впереди еще. У тебя пока и гулять есть силы, и жена красавица. Тебе ещё жить да жить. И детей ещё растить и воспитывать, а потом, глядишь, тоже будешь старым, и не будет уже никаких сил ничего делать. Ты себе не представляешь, что это такое. Вот я вчера…
Я налил всем чай, невпопад кивая маминому рассказу.
– …а спина уже не та. Представляешь, по лестнице шесть килограмм тащить?
– Мам, ну сказала бы мне, я б купил тебе эту картошку и принес сегодня.
– Да конечно! А нам с папой вчера что было – водичку из-под крана пить, что ли?
Я вздохнул.
Она продолжила:
– Ты-то вон вчера гулял. А мама как сайгак по лестницам: блым-блым-блым…
Я вздохнул ещё раз. Отпил чая. Мучительно хотелось водки. Посмотрел на отца – расхотелось. Глотнул ещё чая. Смотрел в окно, даже не пытался кивать.