Александр Смышляев – Чёрные береты (страница 7)

«Я только пришёл тогда в роту. Отправились на задачу, вышли на городской перекрёсток перед школой и Киевской улицей в Попасной, заняли позицию. Я сижу в доме, держу свой сектор. Окна выбиты, в стенах дыры от снарядов. Слышу, снаружи, позади дома, кусты затрещали. Поворачиваюсь и вижу, что ко мне бежит плотный такой мужик в бронежилете, в шлеме, с автоматом. Споткнулся, чертыхнулся. Подбегает, ложится рядом. Закуривает, протягивает мне пачку сигарет „Парламент“:

– Закуривай, жена прислала. Покури нормальных.

Лежим курим. Я не знаю, кто это такой, спрашиваю. Он отвечает:

– Я старший лейтенант Баркас, ваш командир роты.

Ого, вот так знакомство! Он, оказывается, бегал, проверял позиции. Только докурили, как со стороны школы по нам начал работать танк. Нас там чуть не положило. Немного стихло, Баркас побежал к другим пацанам.

В это время он как раз взялся перегруппировывать личный состав роты, набирал и новичков, поэтому я пришёл из связи, где служил водителем. В штурмовую группу я не попал, рано мне ещё было, там ребята обстрелянные – Рама, Майдан, Якорь, другие. Баркас отчаянный был, с ним мы не боялись идти на задачи, он нас поднимал на раз-два. Надо, ходили на прорыв. Он был грамотным офицером, у него школа хорошая, он выпускник Рязанского десантного. Это нам помогало. Были, конечно, некоторые нюансы, но их проясняли на месте, и работать с Баркасом мы не боялись. „Приказа победить фашизм никто не отменял“ – его излюбленная фраза, она означала, что предстоит важная, но и опасная задача.

Со мной во взводе были Паштет и Вал. Позже пришёл Бугор. Он муж моей родной сестры, после его гибели мы сына его воспитываем, меня эта история их гибели вместе с Баркасом до сих пор не отпускает. Ромка Бугор из 1-й роты к нам пришёл с несколькими другими пацанами. Они привыкли к своему командиру, поэтому Баркаса не сразу восприняли. Ромка говорил:

– Какой-то он не такой, активный больно, крутой.

Я отвечал, что Баркас – нормальный мужик:

– Ты с ним походишь, поймёшь.

Они пару штурмов с Баркасом сделали и убедились, что я прав. Ромка тогда большой палец выставлял:

– Командир что надо! Умелый и справедливый офицер!

Притёрлись, поняли друг друга, и работали уже дружным коллективом».

Танкист капитан Сталь часто виделся с Баркасом, когда тот командовал ротой прикрытия артиллерии в Первомайске. Теперь они встретились в Попасной.

«Он сообщил, что теперь командир роты, – рассказывает Сталь. – Мы с ним если не виделись, то по связи слышались регулярно, почти ежедневно. Туда, где он находился, я выезжал на танке, всякий раз убеждался, что Лёхе несладко, если не сказать хуже. Обычно решения принимались утром: кто куда стреляет, куда идёт, мы взаимодействовали. Например, в 10 часов утра танкисты отстрелялись по такому-то дому, и сразу пошли штурмовики. Получается, я отрабатываю, потом идёт Лёха со своими пацанами. Лично пересекались, конечно, не так часто, но мы друг друга слышали, знали, как кто работает, где работает. Над нами в основном стоял заместитель командира бригады или сам комбриг. Комбриг решает все проблемы части, поэтому не может постоянно вникать в каждый бой, для этого есть зам комбрига, он постоянно находился на передовой и знал каждую ситуацию, всю обстановку, принимал решение, как и что лучше сделать. Работал штаб, специалисты.

Танков у нас было два: мой экипаж и Модного. Если один ломался, то второй выезжал в одиночестве. С утра планировали работу: куда пойдём, какой дом будем брать. Сначала была артподготовка, затем мы выезжали на танке на прямую наводку. Подъезжали к дому метров на сто – двести или на пятьсот. Неважно, какое расстояние, самое главное, чтобы это была прямая видимость. Если стоит дом и я вижу его из-за бугра хоть за километр, я могу спокойно в него стрелять. Приходилось подъезжать и ближе, если объекта не видно, и тогда стреляли, грубо говоря, в упор.

После артиллерии и танков шла пехота. С ними бок о бок работали парни ЧВК „Вагнер“. Наш командир и их командир сидели вместе, принимали решения совместно. Мы многому научились у них, потому что наша боевая подготовка в мирное время – это одно, а они воевали, и это совсем другое. Там был один вагнеровец, у него четыре ордена Мужества, он всю жизнь воевал. Сколько он себя помнит во взрослой жизни, говорит, всегда воевал. Они нас научили пользоваться радиостанциями, которых у нас не было никогда, „Моторолами“. Они шифруются, их тяжело взломать. Научили нас тактике наступления, говорили, что не надо торопиться, необходимо продумывать каждый шаг, хорошо обрабатывать противника артиллерией, танками, миномётами, а потом только идти людям. Мы действительно ничего не умели именно в войне, и они обучали нас, мы ходили вместе с ними, выполняли общую задачу на едином с ними фронте. Например, командир их отряда подходил ко мне, мы одно время встречались, каждое утро планировали, и он говорил:

– Надо помочь моим ребятам разобрать вон тот дом, чтобы мои туда зашли. Но аккуратненько разобрать, чтобы не лопнул, потому что он находится на хорошей высоте, чтобы потом нам служил, наблюдатели могли летать, работать по дачному сектору.

И мы старались, разбирали аккуратно.

В ЧВК были парни от 19 до 60 лет. Каждый выполнял свою работу. Штурмовые подразделения – помоложе, а обеспечение – там повзрослей народ. Но бывало, что и пятидесятилетние ходили на штурм, говорили, что уже жить без этого не могут. Никого мы по именам не знали, только по позывным, да и то не всех. Я и своих зачастую по фамилиям не знаю, привыкли к позывным. Не знаем, кто он, откуда он. И когда, не дай Бог, погибнет, удивляешься и казнишься: а ведь так и не поговорили, а он почти земляк был!

С „Вагнером“ мы хорошо в Попасной сработались. Потом нас разлучили, мы после Попасной пошли в одну сторону, они – в другую. Потом нам давали в поддержку местную милицию, прокуратуру – тактическое формирование, их объединили, и мы вместе с ними работали. Конечно, это уже не ЧВК, это другой уровень. Там у нас уже была и другая тактика, потому что тактики боя в городе, в селе, в лесу – совсем разные. В городе и посёлке немножко легче, чем в лесу, но это на мой взгляд. Возможно, кто-то считает иначе».

«Ротами морской пехоты командовали три офицера, мы их в шутку называли „Три кота“, как в известном детском мультике, в котором три кота друг за другом ходят, вечно что-нибудь придумывают, из всяких ситуаций доблестно выходят, – рассказывает подполковник Белый. – Это старшие лейтенанты Шершень, Баркас и Кедр, и с ними четвёртый – начальник штаба батальона Юпитер. Хорошие ребята. Сейчас Шершень и Кедр – Герои России. Баркас рано погиб, тоже носил бы сегодня „Золотую Звезду“, в этом ни у кого в 40-й бригаде сомнения нет. Военнослужащие бригады даже выходили с предложением назвать улицу в Петропавловске-Камчатском, по адресу которой находится бригада, именем Алексея Лымарева. Думаю, со временем так и будет». Возможно, справедливость восторжествует, и Баркасу всё же присвоят Героя – или России, или ЛНР. Уж он-то для ЛНР, для СВО, для страны сделал в Попасной, Камышевахе, Викторовке и Врубовке столько героического!..

Вот ещё одна история взаимодействия морпехов 40-й бригады со штурмовиками ЧВК «Вагнер». В конце апреля продвижение российских подразделений, ополченцев ЛНР и бойцов ЧВК в Попасной ускорилось. Но противник продолжал сопротивляться. Во время очередной зачистки города группа вагнеровцев оторвалась от морской пехоты и связь с ними пропала. Вскоре эта группа попала под мощный артиллерийский обстрел, было много двухсотых. На выручку выдвинулись штурмовые группы роты Баркаса.

«Сутки никто не знал, что с вагнерами, – рассказывает санинструктор сержант Док. – Тогда я впервые пошёл на задачу вместе с Баркасом. Уже под вечер мы в составе небольшой штурмовой группы вместе с вагнерами смогли пройти до пропавшего отряда. Противник, похоже, отошёл, во всяком случае, в его стороне тихо было. Оказалось, что вагнеровцы, их пятеро, все погибли, кроме одного парня. Он сутки лежал с перебитыми ногами. Я оказал ему первую помощь, и мы приступили к эвакуации».

Гвардии сержант Якорь: «Раненый в ноги парень смог оказать себе помощь и собрать в одно место своих погибших товарищей. Нам нужно было их эвакуировать. А нас всего ничего. Сначала вынесли раненого, затем вернулись за двухсотыми».

Матрос Лис: «Баркас со своими пацанами ушёл к погибшим, а нас, огневую группу, посадил на прикрытие. Просидели мы до захода солнца. Тишина, наших нет. Я своему замкомвзвода Кургану говорю:

– Чего сидим, Курган? Выходи на Баркаса, может, им помощь нужна? Нелёгкое дело вытаскивать погибших, тем более тащить до точки эвакуации полтора километра.

И мы пошли. Смотрим, идут наши, Баркас с ними. Тащат двухсотых. Грязные, замученные. Мы их тут же сменили. Баркас упал на разбитые в хлам кирпичи, отдышался, говорит:

– Лис, пацаны, спасибо, что догадались! Я вам этого никогда не забуду. На Камчатку вернёмся, поляну накрою».

Морпехи, воевавшие рядом с Баркасом, много рассказывают о том, что он никогда своих не бросал – ни живых, ни раненых, ни погибших, ни мирных жителей.

«Чтобы Баркас допустил какое-либо промедление, когда дело касается помощи, ни-ни! – говорит младший сержант Шайба. – И нас берёг. Однажды мы с Узбеком отпросились у него сходить в какой-нибудь разбитый магазин или дом, найти чего-нибудь похавать, свои запасы закончились, да и вода тоже. Пошли, долго искали, не заметили, как столкнулись с укропами. Танк стоит и с десяток укропов. Смотрим друг на друга, гадаем, чьи это люди. Поняли, что не наши, развернулись и драпанули с Узбеком. Бежим что есть мочи, через какие-то заборы перепрыгиваем, какие-то курицы из-под ног вылетают, орут, крыльями хлопают. Я по связи Баркасу кричу: