Александр Смышляев – Чёрные береты (страница 6)

Когда собирались для получения задачи, командир практически всегда был уже с готовым решением. Мы видели перед собой энергичного, инициативного офицера, в любую минуту готового к действию, хотя знали, что он после тяжёлого дня – уставший, грязный и даже голодный. Первым нашим вопросом к нему обычно был: „Куда?“ Баркас неизменно отвечал: „Приказа победить фашизм никто не отменял“. Конечно, это означало: вперёд! Затем он ставил задачу, и мы обменивались мнениями. Его слова о победе над фашизмом встряхивали нас, убирали усталость, они не просто лишний раз напоминали, а ещё и ещё раз объясняли весь смысл нашего нахождения здесь, смысл спецоперации вообще. Никакого политрука нам после таких слов не требовалось.

Баркас определял, кто сегодня идёт с ним, а кто остаётся в тылу. А тыл тогда для нас находился в каких-нибудь двухстах – трёхстах метрах от передка, где мы уже относительно спокойно передвигались. Да, могло что-то прилететь, но в этом уже ты сам виноват, потому что не уберёгся, прозевал „птичку“, которых у хохлов становилось всё больше и больше, а у нас ещё практически не было, мы к ним только-только начинали привыкать. То есть тыл был защищён лишь от стрелкотни, от пули, от остального – нет. Но спускаешься в подвал, и там уже тыл надёжней, можешь спокойно отдыхать или спать».

Как утверждает гвардии сержант Рама, чаще других с Баркасом ходил на задачи именно он, порой они ходили только вдвоём.

«И если группой шли, то мы с Баркасом передвигались рядышком, – говорит Рама. – Все растягивались метров на семь – десять друг от друга, а я буквально „прилипал“ к спине командира, который всегда шёл первым. Он ругался:

– Не подходи так близко, начнут сечь, нас обоих посекут, вместе ляжем.

Я огрызался:

– А кто твою задницу прикроет? И кто её потом будет доставать, если что?

Я на тот момент уже стал что-то соображать, уже в тактике командира разобрался, привычки его понял. Мы с ним могли зайти куда угодно и отработать. Он заходил, за ним я. Потом я закреплялся, он откатывался, если видел, что всё нормально. Затем я откатывался. Так, прикрывая друг друга, мы и ходили.

Чаще всего я его „братаном“ называл. И он меня так же: либо „Рама“, либо „братан“. Я иногда обращался к нему „командир“ – если рядом находились пацаны из других групп либо кто-то из старших командиров, но тогда уж старался величать: „Алексей Сергеич“. Если едем в машине вдвоём, то „братан“, „братан“, а если на работе при других, то я его – „командир“ или „Алексей Сергеевич“. И он уже видел, что в мою голову уже кое-какая военная наука вошла, стал больше мне доверять.

Однажды мы пошли на задачу вместе с ребятами из ЧВК. Их штурмовая группа из четырёх человек вышла на разбитую улицу, чтобы перебежать через неё и войти в ближайший дом. Мы и остальные чевэкашники прикрывали их огнём. С нами было несколько человек из нашей огневой группы. И вот штурмовики вагнеров рванули вперёд и тут же попали под плотный обстрел. Смотрим: лежат – или раненые, или погибли. Но один из них неожиданно поднялся и, шатаясь, медленно пошёл к нам. Мы кричим, чтобы ложился, но он продолжает идти в полный рост. Потом выяснилось, что пацана ещё и контузило, и он шёл, ничего не соображая. Мы с Баркасом прыгнули к нему, за нами – двое парней из ЧВК. Уложили на землю раненого и отползли вместе с ним за какие-то гаражи, спрятались там в небольшом закутке между гаражами. Вагнера доползли до своих, убедились, что они убиты, вернулись к нам. Сидим думаем, как выбираться. Наши огневики тоже не могут нам помочь – обстрел сильный и непрекращающийся. И откатиться им тоже не дают. Командир говорит:

– Берём раненого пацана и бегом выскакиваем. Должны проскочить!

Парни-чевэкашники отказываются уходить:

– Нам своих двухсотых надо забрать, они их на открытом месте в фарш превратят.

Тогда и я Баркасу говорю, чтобы он забирал парня и выпрыгивал с ним один:

– И пацана спасёшь, и наших парней выведешь. А я вагнеров прикрою, когда они за своими двухсотыми пойдут. Да и мало ли что: вдруг противник сюда попрёт, что они вдвоём сделают? Не дело их оставлять.

– Разумно! – согласился Баркас. – Но ты тут давай без фанатизма. Если с тобой что-то случится, вернусь и добью. Я в любом случае вернусь, братан! С Богом!

Они вместе с парнем благополучно выскочили к нашим. И только пересекли улицу, как мины стали падать просто роем. Мы в своём закутке сжались, сидим. Укры поняли, где мы спрятались, стали крошить гаражи из ДШК калибра 12,7. Выйти стало просто нереально. Не знаю, почему они нас из миномёта не накрыли – хоть в этом нам повезло.

Командир вернулся минут через пятнадцать. Пацанов наших он вывел. Пулемёт противника продолжал стрелять, но уже короткими, отпугивающими очередями. Я хорошо помню, что тогда у нас с Баркасом адреналин стал зашкаливать, мы словили кураж, хотелось тут же бежать вперёд и бить, бить сволоту из автоматов. Но командир быстро взял себя в руки, открыл в телефоне карту города, высмотрел, откуда конкретно бьёт пулемёт, и навёл туда АГС. Огневики отработали, и всё стихло. Я тогда позавидовал командиру, что он это умеет, а я нет, и позже стал учиться работать с картой, чтобы наводить и корректировать огонь.

Подошли пацаны из нашей роты. С ними были и вагнера. Они вытащили своих погибших. После этого стали у меня спрашивать, кивая на Баркаса:

– Это кто у вас такой?

– Наш командир.

– Откуда он?

– После Рязанского воздушно-десантного, причём спецфакультет.

– Тогда понятно. Крутой парень! И голова у него работает».

Примерно о таком же разговоре с ребятами из ЧВК «Вагнер» рассказывает и сержант Якорь:

«Меня спросили, кто, откуда у нас такой командир. Я объяснил. Они были в шоке от его умения воевать и дерзости поступков, доходящих до героизма.

В один из дней мы и они увидели пожилую женщину, которая не могла быстро передвигаться и вышла на открытое пространство. Куда она шла, непонятно. Командир сильно рисковал, приказал нам наблюдать и в случае чего прикрывать, а сам пошёл к женщине. Вывел её к нашему дому, который мы только что зачистили, и передал для дальнейшей эвакуации. Мог бы послать кого-то из нас, но пошёл сам».

Парни из «Вагнера» хвалили тогда и Раму, что не бросил их, остался и находился под обстрелами с ними, пока не пришёл Баркас, а затем и подмога.

«У них в ЧВК народ, конечно, разный был, – делится впечатлениями от вагнеровцев гвардии сержант Рама. – И стар и млад. В основном они давят противника, просто давят, давят и давят. У них потери, но они всё равно давят. Там люди понимают, куда и зачем пришли. Они знают, чем рискуют, что им за это будет, и знают, что им за это не будет. У них позывные какие-то завуалированные, не поймешь, а то и вовсе нет ни имени, ни позывного. Спрашиваешь, как называть-то тебя, а он отвечает: „Зови Музыкантом“. И смеётся. Мне сильно нравилась их чёткая работа. Они кто по восемь, кто по десять лет в „Вагнере“, прошли разные точки. Парень был один, так он на тот момент был ранен шестой или восьмой раз – точно не помню. Воюет в Донбассе, был в Сирии, в Африке, здесь они уже воевали где-то два месяца, считай, с самого начала. Он здесь уже трижды был легко ранен и контужен. И очень грамотный человек, на любые темы мог поговорить. Как-то мы вместе на задаче были, и он меня обучал. По нам стреляют, а я не понимаю откуда – не наблюдаю ни противника, ни сигнатуру. Он мне говорит:

– Присмотрись, присмотрись. Начнут оттуда бить, отвечай, но одиночными, не увлекайся.

И я увидел сигнатуру, отработал туда. Не знаю, что там произошло, но стрельба прекратилась. Минут через десять опять началась. Говорю:

– По ходу, у меня не получилось…

– Получилось. Просто другой подошёл. Бей опять туда же.

И так четыре раза. Музыкант мне говорит:

– Видимо, точка у них удачная, а головы пустые, явно не русские парни там сидят, они бы сообразили, а тупые галушечники.

Вагнера нас многому в Попасной научили, с ними мы прошли начальную школу войны, особенно в городской застройке. Позже они нас уже стали хвалить, говорили, что с морпехами 40-й можно и хочется работать. А Баркасом просто восхищались. Нам было приятно, что нашего командира выделяют не кто-нибудь, а именно вагнера».

«Баркас – один из тех офицеров, которых я глубоко уважаю, – признаётся младший сержант Шайба. – На войне человек быстро показывается, сразу понятно, кто он есть на самом деле. Были случаи, когда в мирной службе человека не считали настоящим мужиком, военным, относились с издёвками, возможно даже гнобили, а на фронте он неожиданно для всех показал себя и мужиком, и честным, справедливым человеком, и настоящим бойцом. А те, кто его гнобил, наоборот, струсили и ушли, запятисотились[5]. Там сразу проявляется сущность человека. А Баркаса я глубоко уважаю, это мужик конкретный, за каждого своего бойца тельняшку рвал, в штабе ругался, матерился, если задача казалась ему губительной для личного состава, стоял на своём. В глаза говорил начальникам: „Если я своих пацанов потеряю, вы их мне замените?“ И ему удавалось убеждать командование, у него были веские аргументы, а не просто халям-балям: мы туда не пойдём, потому что туда просто не пойдём».

Вспоминает стрелок из роты Баркаса матрос Лис: