Александр Сластин – Николай Пржевальский – военный разведчик в Большой азиатской игре (страница 35)

По приблизительному расчёту стоимость такой экспедиции должна была составить около 36 тыс. руб. но сведущие люди советовали, в виду весомости этой суммы, просить вначале только 24 тыс. руб. на два года, а позже, как посоветовали ему, продлят ещё на год.

Пржевальский внимательно все проанализировал и в январе 1876 год представил в ИРГО докладную записку с изложением составленного им плана с учётом финансовых затрат [469]. Совет Общества на заседании 31 января 1876 г. единогласно принял это предложение. Контакты с Военным министром и министром иностранных дел показали, что они полностью поддерживают план данной экспедиции. В частности, Военный министр Д.А.Милютин уведомил Совет, что он намерен спросить Высочайшее одобрение на командирование Пржевальского и его спутников у императора. Он также ходатайствовал о сохранении им положенного денежного довольствия «звонкой монетой» на 2–3 года и выдачи его полностью авансом перед отправкой в экспедицию, а также выдать всем путешественникам двойных прогонных денег, и снабжение всех членов экспедиции казённым оружием и боеприпасами, и наконец, – писал министр: «я сочту своею обязанностью рекомендовать путешественников особому вниманию наших пограничных властей в Средней Азии и просить их оказывать все зависящее от них содействие успеху экспедиции» [470].

Со стороны МИД его глава Н. К. Гирс рекомендовал обратить особенное внимание на изучение Тибета и в частности Лхассы, как центра учения ламаизма, распространённого в Сибирской части России, и имеющего весомое влияние на местное население.

Необходимо было торопиться и причины для этого были весьма веские. Англия – соперница России настойчиво пыталась завязать отношения с Лхассой. Для этой цели при подписании в 1876 г. в Чефу англо-китайской конвенции, в её текст была внесена статья, разрешавшая англичанам отправлять экспедиции «для исследования Тибета». Это был первый договор Китая со странами Запада, в котором упоминался Тибет [471].

Получив одобрение от учёных, военных и МИД, ИРГО выступило с предложением к президенту общества, обратиться с ходатайством к Императору о выделении необходимой суммы путешественникам из средств Государственного казначейства (24.740рублей). – Ответ был положительный.

Пржевальский занимался корректировкой своего труда, а в это время… 20 февраля его пригласили принять участие в заседаниях комиссии по колонизации Амурского края, которая ежедневно работала до полуночи.

«За колонизацию Амура я ратовал. Должно быть, мои разъяснения понравились председателю (товарищу министра внутренних дел), и он просил меня принять участие и в комиссии по еврейскому вопросу. Отпирался я ничего-незнанием про евреев – ни к чему не повело», – писал он 21 февраля 1875 г. Эклону» [472].

Стараясь не упустить драгоценное время, Пржевальский понемногу приобретал за свои деньги различные принадлежности для будущей экспедиции. Например, – он обратился к своему другу Фатееву, чтобы тот купил в Варшаве трое часов: одни для себя и двое для подарков. Эклон и Швыйковский обучались искусству фотографии.

Учитывая опыт первого путешествия, и все его ошибки, он написал письмо консулу в Урге Я.П. Шишмарёву с просьбой найти ему заранее хорошего переводчика, а также подходящих для экспедиции казаков. Подготовка к путешествию завершилась, но багажа было так много, что Пржевальскому даже пришлось подумать о его сокращении. Решение взять новый фотоаппарат, преподнесённый в дар экспедиции, пришлось отменить, ведь аппарат весил в комплекте 17 пудов. Да из членов команды некому было его эксплуатировать по причине отсутствия навыков.

Тем временем в Петербурге собрали для экспедиции багажа более сотни пудов. Зная охотничью страсть Пржевальского, Великий Князь Николай Николаевич младший подарил ему превосходную охотничью собаку легавой породы.

Награды в Европе продолжали находить героя, а на его родине журналисты злословили про его подвиги. Но Николай Михайлович с радостью делился приятными известиями с друзьями: «Третьего дня я получил от знаменитого географа Мальт-Брюна письмо, с извещением, что Парижское географическое общество присудило мне еще злотую медаль. Как на смех, в тот же самый день в газете «Новое время» напечатан новый пасквильна меня, хотя фамилия не названа. Посылаю тебе это писание в подлиннике. В письме из Парижа меня зовут приехать туда, хотя бы на несколько дней…». [473]

7 мая 1876 года Пржевальский выехал из Петербурга в Отрадное, где провёл время до 23 мая среди родных и на охоте, попутно проводя тренировки по стрельбе своих спутников. «Ничего ровно не делаю, – писал он Фатееву (18 мая 1876 г. из Отрадного), только ем, сплю и хожу на охоту. Впрочем, по утрам обучаю своих спутников стрельбе из берданок и револьверов… Результаты пока ещё плохие… Да, не один раз вспоминаю я про потерю Ягунова…» «Сборка в экспедицию стоит в Петербурге четыре с половиной тысячи, да в Москве надо будет истратить ещё тысячи полторы. Все это ничего, лишь бы спутники были хороши»… Если в вольноопределяющемся Эклоне Николай Михайлович не сомневался, то в выборе прапорщика Швыйковского он сомневался.

В конце мая Пржевальский со своими спутниками выехал из Отрадного в Москву и в начале июля планировал быть в Кульдже. Но в Перми ему пришлось задержаться, чтобы ждать прибытия боеприпасов к стрелковому оружию и лишь 13 июня прибыли ящики с патронами в количестве 12.000 штук.

Из Перми путешественники выехали на 13 почтовых лошадях в двух тарантасах и на двух телегах с вещами, общим весом более 130 пудов. Перед выездом просчитали израсходованные средства на экспедицию, – оказалось потрачено 6600 руб.

Дороги были ужасные, под тяжестью многопудового багажа повозки часто ломались, на что уходили немалые средства, чтобы их отремонтировать. Перевалив через Урал, путешественники преодолели: Ишимскую, Барабинскую степи, продвинулись через Омск к Семипалатинску, и приближались к пустыне Гоби. Все это сопровождалось жарой.

В Семипалатинск Пржевальский с товарищами прибыл в начале июля и нашёл здесь Чабаева, Иринчинова и казака-переводчика Бату-Батмаева, который проявил свой профессионализм, чем очень понравился Николаю Михайловичу. По дороге путешественнику всюду оказывали почёт и уважение. В Омске ему оказывали ежедневные обеденные приёмы у генерал-губернатора Казнакова Николая Геннадьевича [474] в Семипалатинске он получил по телеграфу от Семиреченского губернатора – генерала Герасима Алексеевича Колпаковского [475] приглашение на приём в г. Верный. И когда путники вошли в пределы Семиреченский области их везде ждали. А в окружном г. Сергиополе (современное название Аягуз. Прим. автора), где расположен был гарнизон, их даже встретил почётный караул.

Заехав в г. Верный Николай Михайлович выбрал себе дополнительно 3-х казаков. Оттуда он направился в Кульджу, чтобы приступить к последнему этапу снаряжения экспедиции. Однако в конце пути по русским территориям с ними случилось ужасная неприятность. Не доезжая до Кульджи, в районе горной пограничной реки Хоргос, где формируются границы между Российской империей и империей Цин, при переправе вброд, одна из телег опрокинулась и все лежащие на ней 14 ящиков, упали в воду. Их сразу же подхватило быстрое течение, и многие вещи намокли, а часть из них вообще исчезли в водной пучине.

Это задержало снаряжение экспедиции в Кульдже на несколько недель. Оправившись от происшествия, путники дополнительно приобрели 24 верблюда и 4 верховых лошади. Но цепь неприятностей продолжилась. Обнаружилось что казаки, взятые из Верного, оказались непригодными для ухода за животными. И Николай Михайлович за короткий период понял, что они лентяи и пьяницы, а такие в экстремальной ситуации могут сильно подвести. Пришлось всю надежду возложить на испытанных спутников Чабаева и Иринчинова, а также Эклона. Наконец в самой Кульдже, наняли крещёного киргиза, умеющего говорить по-сартски [476].

Утром 12 августа они выступили из Кульджи, провожаемые соотечественниками, проживающих в этом городе.

Глава IV

Первые технические новинки в области фотографии в России. Помощь в исследованиях по Центральной Азии

«Фотография – это материализация памяти».

В ХIX веке путешественники документировали свои наблюдения и открытия через зарисовки. Более того, это был единственный способ скопировать и передать реальность новых открытых земель в эпоху, когда ещё не существовало фотоаппаратов. Так что художник в команде первооткрывателей был важным членом экспедиции, тем более, когда ею выполнялись ещё и разведывательные задачи.

В двух путешествиях у Н.М. Пржевальского таким художником – «рисовальщиком» был Всеволод Иванович Роборовский. Его рисунками иллюстрировались книги-отчёты Пржевальского о его второй и третьей, центрально азиатских экспедициях. В своём отчёте о третьем Путешествии в Центральную Азию Н.М. Пржевальский писал:

«Типы приходивших к нам, как мужчин, так и женщин втихомолку срисовывал В.И. Роборовский, всегда искусно умевший пользоваться для этого удобными минутами» [477].

Офицер – художник делал зарисовки пейзажей, животных, растений, в чём нередко проявлял большое умение. Особенно ему удавались передавать образы животных. Отображение же пейзажей отличалось некоторой даже детской наивностью, упрощением, что снижало их художественные достоинства, но имело, прежде всего, научную ценность для дальнейших исследований и анализа [478].