Александр Скопинцев – Одна Бездна на двоих. Далеко от своих. Близко друг к другу (страница 7)

Воздух наполнился рёвом трущегося о плотные газы титана – звуком, который был похож на предсмертный вопль гигантского космического зверя. Вибрация прошла по всему кораблю, заставляя людей кричать от боли в ушах. Стекло иллюминаторов лопалось со звоном, металлические панели сгибались и трескались.

– Все в аварийные отсеки! – кричал Крестов, подталкивая девушку к ближайшему укрытию – специальному отсеку с усиленными стенами и амортизаторами. – Готовьтесь к столкновению! Держитесь за поручни!

Планета приближалась с ужасающей, гипнотической скоростью. Сквозь пламя и дым Роман различал её поверхность – с растительностью, изрезанную глубокими каньонами и ущельями, под светом чужого солнца. Горные хребты поднимались, как клыки доисторического хищника, готового сожрать их корабль. Кратеры зияли тёмными провалами, а между ними простирались бесконечные джунгли.

В последние секунды перед столкновением время словно замедлилось. Крестов видел каждую деталь приближающейся поверхности: каменистые гряды, высохшие русла древних рек, странные геологические образования, похожие на застывшие волны. Он думал о Марине, которая осталась где-то, о капитане, дрейфующем в космосе, о своей любви на Земле, которая никогда не узнает, что с ним случилось.

Последнее, что помнил Роман перед тем, как провалиться в беспамятство – это странную тишину. Мёртвую, космическую тишину, которая накрыла обломки «Асгарда», словно погребальный саван. Не было больше криков, не было взрывов – только шипение остывающего металла и свист ветра сквозь пробоины в корпусе.

Шаттл погибал в молчании космической бездны.

Он больше не взрывался огненными всполохами реактивного топлива – он умирал медленно и мучительно, как старый рабочий зверь, отслуживший свой срок на далёких рубежах освоения космоса. Титановая обшивка отслаивалась широкими полосами, словно кожа с измученного, изношенного механизма, обнажая искорёженный дюралевый каркас. Система динамической стабилизации давно отказала, её гироскопы замерли в мёртвом бездействии, и двадцатитонная машина беспомощно кувыркалась в плотных слоях атмосферы неизвестной планеты. За кормой тянулся дымный шлейф – чёрный, маслянистый, пропитанный запахом горящей электроники и расплавленного пластика. Это был последний вздох умирающего корабля, его агония, растянувшаяся на долгие минуты падения сквозь багровые облака.

Планета встретила его жестоко. Красная поверхность неслась навстречу с ужасающей скоростью, каменистые хребты и песчаные дюны сливались в размытое пятно приближающейся смерти. Автоматическая система торможения отчаянно пыталась включить аварийные двигатели, но половина сопел была разрушена ещё на орбите – тогда, когда «Икар-12» маневрировал, стараясь уклониться от непредсказуемого осколочного потока.

А потом пришла тьма – густая, бесконечная, поглотившая сознание и время.

Когда Роман Крестов очнулся, мир вернулся к нему по частям, медленно, словно собираясь из осколков разбитого зеркала. Сначала был только звук – глухой, тягучий, как далёкое эхо погребального марша, играемого в память о павших пилотах дальнего космоса. Этот гул, как понял его затуманенный разум, издавал ветер – пронзительный, злой ветер чужой планеты, проникающий сквозь пробоины корпуса шаттла и выводящий наружу жуткую симфонию разрушения.

Затем пришла боль. Волна резкая, всепоглощающая, как электрический разряд, пронизала каждую клетку тела. Он выгнулся дугой, застонал – громко, отчаянно, с хриплым эхом, что отразилось от измятых стен кабины.

– Чёрт… побери… – прохрипел он, сквозь стиснутые зубы, ощущая во рту мерзкий металлический привкус – кровь, перемешанную с дымом горелых плат и расплавленного пластика. В носу жгло от озона и горячей пыли.

Он лежал на спине, придавленный к полу тяжёлым блоком – навигационной консолью инженерного узла. Этот массивный агрегат – сердце рабочей станции – весом в несколько сот килограммов, сорвался со штатных креплений в момент удара и теперь давил на грудную клетку, не давая свободно дышать. Рёбра болели предательской тупой болью – трещины или, быть может, переломы. Под спиной скрипела и дрожала живая, ещё теплая сталь – остатки инженерного шаттла «Икар-12», служебного аппарата флагмана «Асгард», покорителя далёких орбит.

«Икар-12» не был боевой машиной. Он не нёс пушек, броневых плит и ракетных систем – только инструменты, манипуляторы, ремонтные блоки и сложные сенсорные комплексы. Он служил для инспекции спутников, замены устаревших модулей, сварки и резки корпусов – тяжёлая, скучная, но жизненно необходимая работа в космосе. Его корпус цвета выгоревшего металла редко сиял в свете звёзд – под слоем следов сварки, царапин от мелких обломков и пятен замёрзшего техногенного конденсата. Среди экипажа «Асгарда» его в шутку называли «рабочей клячей» – медлительный, тяжёлый, неповоротливый, но надёжный до последнего винта. Теперь и эта кляча умерла, сложив свои механические кости на незнакомом грунте чужой планеты.

Крестов не знал, сколько времени пробыл без сознания. Хронометр на запястье скафандра мерцал тревожным красным – «ОШИБКА ВРЕМЕННОЙ СИНХРОНИЗАЦИИ». Связь с «Асгардом» молчала – только мёртвые помехи шипели в динамиках. Взор его медленно сфокусировался на треснувшем визоре – поликарбонат испещрён тонкой паутиной трещин, но пока держался. Ещё одно сильное движение – и барьер между его лицом и атмосферой рухнет окончательно.

Жизнеобеспечение работало на аварийном режиме: мигающие жёлтые огоньки, тревожные сигналы, перебои в подаче кислорода. Фильтры натужно пытались прогонять воздух через себя, очищая его от неизвестных примесей. Батарея показывала семьдесят процентов заряда – сутки, может чуть больше.

Он застонал, собираясь с силами, медленно и мучительно сдвинул тяжёлый блок консоли с груди, освобождая возможность дышать полной грудью. Воздух ворвался в лёгкие, обжигая изнутри, возвращая остроту ощущениям. Руки дрожали, плечо горело острой болью – видимо, вывих или трещина. Но ноги двигались. Жив. Пока что жив.

Опираясь на остатки искорёженного кресла, он поднялся – медленно, осторожно. Мир закружился, качнулся перед глазами, будто палуба корабля в шторм. Он закрыл глаза, вцепившись пальцами в стальной остов – подождал, пока реальность вновь обретёт устойчивость.

Всё вокруг было красным – зловещим, нездешним оттенком ржавчины и крови. Сквозь зияющую дыру в корпусе он видел планету: песок с металлическим блеском, тёмные валуны, изрезанные следами падения, искривлённые скальные гребни. Над всем этим нависало солнце – тусклый, больной светильник, отбрасывающий густые тени, в которых таилась тревога.

– Выжил… – глухо прошептал он в замкнутом объёме шлема. – Какого дьявола… я ещё жив… один… совсем один…

Эти слова повисли в воздухе – тяжёлые, как свинец. Он остался здесь, на чужом мире, без оружия, без спасательных модулей, без шансов на быстрый контакт с «Асгардом». Его шаттл, его «Икар-12», был раздавлен, искалечен, превращён в груду металлолома.

И всё же он жил.

С трудом, превозмогая боль в плече, Крестов сделал шаг к пролому в корпусе. Каждый его шаг был испытанием: скрип обломков под ногами, потрескавшиеся панели, осколки стекла, вырванные жгуты кабелей. В отсеке для аварийного комплекта зияла пустота – ящик сорвало взрывом при падении.

Оставался только он сам. Человек. Пилот.

Единственный выживший на поверхности этой безымянной планеты.

Наконец он добрался до пролома и сделал первый шаг на поверхность чужой планеты.

Ветер ударил в него с такой силой, что Роман чуть не потерял равновесие. Пыль планеты – мелкая, как пудра, острая, как толчёное стекло – билась о поверхность шлема мириадами мелких дробинок, создавая непрерывный дробный стук. Ветер нёс её бесконечными потоками, поднимая с поверхности и швыряя в воздух, создавая причудливые завихрения и мини-торнадо, которые кружились между скал, словно танцующие джинны из древних арабских сказок.

Гравитация была заметно слабее земной – его приборы показывали 0,78g – но этого было вполне достаточно, чтобы чувствовать вес. Особенно вес того чудовищного одиночества, которое давило на плечи тяжелее любой физической ноши, сковывало движения, затрудняло дыхание.

На горизонте медленно догорали облака – рыжие, словно пропитанные железной рудой и засохшей кровью. Они двигались медленно, величественно, отбрасывая на поверхность планеты движущиеся тени исполинских размеров. Небо имело странный, болезненный оттенок – не голубое и не синее, как привычное земное, а скорее оранжево-красное у горизонта, переходящее в глубокий фиолетовый в зените. Два маленьких спутника висели в небе неподвижно, как мёртвые глаза какого-то космического существа, безучастно наблюдающий за его одиночеством и отчаянием.

На фоне этого чуждого, инопланетного пейзажа всё казалось мёртвым, безжизненным, враждебным. Только бесконечные пространства джунглей, причудливые скальные образования, вырезанные ветром из тёмного камня, и безмолвное, равнодушное небо. Единственными звуками были механическое жужжание системы жизнеобеспечения в наушниках да его собственное сердцебиение, которое гулко отдавалось в ушах, напоминая о том, что он пока ещё жив.

– Асгард… – прошептал он, запрокинув голову и глядя в небо, где за плотными, багровыми облаками скрывался родной корабль с тремя сотнями трупами членов экипажа. – Слышите ли вы меня… знаете ли, что я здесь, внизу… что я жив…