Александр Шляпин – Возлюби врага своего (страница 2)
Обер – фельдфебель Краузе появился на боевом посту, словно привидение. Сжавшись от холода я растеряно смотрел на него, и ничего не мог произнести, как этого требовал формуляр караульной службы. Мои зубы отбивали чечетку, и я не в состоянии был вымолвить даже слово.
–Стоять! Буду стрелять! Пароль,- процедил я.
–Ты Крис, совсем спятил,- спросил обер-фельдфебель. – Вена – дерьмо собачье...
–Опал,- таков был отзыв.
В морозном мареве, я не сразу узнал нашего обер – фельдфебеля Вальтера Краузе. Нам всюду мерещились большевики. Поэтому у моего страха были просто огромные глаза.
–Опусти пушку, засранец! Ты что совсем чокнулся студент!? Я пришел снять тебя с караула...
-В чем дело господин обер-фельдфебель, я в чем-то провинился...
-Вестовой, только что доставил приказ командира дивизии. Тебя Петерсен, переводят в разведывательное подразделение. Обер-лейтенант Крамер ходатайствовал о твоем переводе. Тебе предстоит занять место одного ублюдка, который, умудрился пропасть в этой дыре без вести. Скорее всего его украли «иваны»...
Краузе, подышал на руки, чтобы немного их согреть и достал из внутреннего кармана казенный лист бумаги, чтобы уведомить меня что это не его прихоть.
–Вот читай - мне приказано немедленно доставить тебя в штаб!
–И что, я могу оставить пост, -спросил я испытывая необычайное чувство облегчения.
–Лемке через пять минут сменить тебя. Я дал команду и он уже собирается. Пришлось вытаскивать его из-под одеяла, чтобы объявить приказ на службу.
Пока я общался с Краузе, Карл Лемке выполз из подвала. Он был сонный и весьма раздраженный. Его конечно можно было понять: кому было интересно торчать в карауле в тридцатиградусный мороз. Даже несмотря на овчинный тулуп, который носил караульный, мороз пробирал до самых костей и нам приходилось обматывать себя газетами, чтобы хоть как-то сохранить тепло. Бывает обидно, когда ты несешь службу, а твои боевые камрады сидят вокруг теплой печки, пьют французское вино, играют в карты и набивают брюхо жареным картофелем. От этого становится грустно и зябко.
Краузе достал табак и закурил трубку. Он сделал пару глубоких затяжек и сказал:
–Дай-ка мне сынок, глянуть, что у тебя там,- сказал он указывая мундштуком на карабин.- Предъяви оружие к осмотру! Не обижайся парень, но я не хочу, чтобы ты случайно прострелил мне окорок.
Я передернул затвор. Удалив патрон, я показал ему, разряженный карабин, от чего Вальтер облегченно вздохнул.
Обер –фельдфебель боялся, что я могу случайно выстрелить ему в спину, когда мы будем ползти по окопам и подвалам. Таких случаев в вермахте было довольно много и эти потери не списывались на большевиков, а висели грузом на семье погибшего.
В этот миг, на посту появился заспанный Лемке. Он увидел меня и стал канючить, словно пожилой мюнхенский угольщик, который болел артритом, но ради семьи продолжал таскать тяжелые мешки с углем.
–Черт, бы тебя побрал, Петерсен ! Ты, что сваливаешь под крылышко командира дивизии, - спросил он завидуя.
-Такова воля нашего господа,- сказал я, переводя разговор в другую плоскость.
-А ты будешь забирать свой паек, или разрешишь камрадам его сожрать,- спросил Лемке, заискивающе глядя мне в глаза.
В те суровые дни каждая корка хлеба, каждая банка сосисок или колбасного фарша были на вес золота. Это хорошо, что большевики, отступая, бросили в своих хранилищах больше трехсот тон картофеля. Он стал на время блокады нашим желанным трофеем, который спас наш полк от тотального голода.
Во время перевода из одного подразделения в другой, Краузе давал каптенармусу предписание, по которому тот выдавал убывающему солдату, суточный паёк. Это было: две банки консервированного фарша, половина буханки хлеба, или полкило сухарей, две плитки шоколада и пять порций дерьмового кофе из жареных желудей с примесью цикория.
–Ты Лемке, меньше говори – целее будешь!- злобно сказал Краузе. Обер –фельдфебель сплюнул и мы с Карлом увидели сгусток крови, который расплылся на снегу. Все было ясно у Краузе начиналась цинга.
-Черт! Дела дрянь камрады,- сказал он увидев кровавый след.
Лемке, не сдержался, чтобы не вставить свои десять пфеннигов:
–Вам господин обер – фельдфебель, непременно надо в тыл. В лазарет. Вам нужны витамины, вы, без них вряд ли дотянете до весны. Надо кушать лук, чеснок и шпик. Тогда болезнь отстанет от вас.
–Слышишь Карл, мне наплевать на твои советы! Когда ты, болтался капелькой спермы, на отцовской письке, я Вальтер Краузе, уже воевал. Не один раз я ходил в штыковую атаку и как видишь - пока цел и даже дослужился до обер-фельдфебеля.
Лемке закрыл рот. Я видел, что он не хочет вступать в полемику Краузе, чтобы не гневить нашего начальника. Я передал ему тулуп и тяжелые караульные боты на толстой войлочной подошве, которые должны были спасать нас от обморожения.
–Гренадер Карл Лемке принял пост,- сказал он с какой-то ехидной ухмылкой. - Желаю вам парни удачи! Вы только чаще пукайте. Внутренний газ вредит здоровью, -сказал он и засмеялся, обнажив свой лошадиный оскал.
-Идиот,- сквозь зубы сказал Краузе.- Меня от него тошнит как от большой кучи дерьма.
–Давай, держись и не болей,- ответил я покидая пост. -Когда русские попрут нас обратно домой, ты постарайся не нагадить в подштанники. Дерьмо Карл, оно ведь на морозе быстро замерзает и мешает бежать,- сказал я, отвечая на его гнусную шутку!
В эти дни блокады, мы по не многу сходили сума. Смерть косила наши ряды и каждому из нас приходилось сдерживать себя, чтобы не попасть в ту очередь, которая выстраивалась к ней на свидание. Через несколько дней большевикам все же блеснула фортуна и они ухлопали Карла. Пуля большевистского снайпера просверлила дыру в стальном шлеме вместе с мозгами. По поводу его кончины, парни из нашей батареи поминок устраивать не стали. Никому не было его жалко. Лемке – был отвратительной личностью. Этот шваб был из тех, кто с детства носил коричневую рубашку и фанатично стучал в полковой барабан. Он называл себя элитой немецкого народа и на всех смотрел свысока. Мы знали, что в минуты фронтового затишья, когда «иваны» сидели тихо, словно мыши под веником, он бегал к командиру зондеркоманды – оберштурмфюреру SS Ойгену Штаймле. Они были земляки и даже знали друг друга еще по довоенному времени. Карл не был «стукачом». Просто мы опасались, что в разговоре с ним он мог вспомнить имена камрадов, которым не нравилось положение дел на фронте. За это его ни кто не любил. Многие парни сторонились Карла, и поэтому были с ним всегда настороже. Новость о смерти Лемке, была воспринята в батарее, как господнее провидение и каждый камрад где-то в душе радовался этому событию.
Вот так по-фронтовому буднично, началась моя новая жизнь – жизнь в дивизионной разведке.
После грандиозного провала «великого сталинского штурма», который, состоялся в канун рождества, девятая карательная айнзац команда, которая квартировала до блокады недалеко в Сураже, получила приказ, произвести акцию устрашения. В самом начале января, «иванам» удалось потрепать карателей, отправив на свидание с богом больше батальона любимчиков фюрера. За этот позорный разгром гарнизона в Крестах, каратели устроили в городе «кровавую баню». Они согнали полторы тысячи евреев местного гетто в старые телятники и запалили их, от чего смрад от горелого мяса повис в морозном воздухе на целую неделю, пока трупы не засыпало свежим снегом.
Попрощавшись со своим сменщиком я двинулся вслед за батарейной «мамашей».
По своей службе, Краузе знал в городе все дыры и «крысиные тропы», по которым мы ползали по улицам и домам местных жителей в поисках шнапса, провианта и трофеев из шерстяных вещей.
Мы спустились в церковный подвал. Там располагалась наша батарея. Я последовал следом за ним, погружаясь в атмосферу сырости, духоты и больничного смрада. В те жуткие дни блокады в подвале православной церкви имени «святого Николая», как звали её русские, квартировал дивизион полевых пушек, «leIG –18». Здесь было тепло. Камрады топили чугунную печку, которая досталась нам от бежавших «иванов» и это тепло согревала нас от русских морозов.
Уставшие, голодные и замерзшие камрады из дивизиона лейтенанта Фрике, отдыхали на трехэтажных деревянных нарах, которые были сколочены нами в минуты затишья между боями. В соседнем помещении подвала, был оборудован полевой лазарет. Это была вотчина полковых докторов и санитаров, которые делали все, чтобы вернуть к жизни раненых и больных.
В дни блокады на душе было жутко тоскливо. Со всех сторон гарнизон был окружен русскими. Боевой дух стремительно покидал нас, как уходит воздух из пробитой автомобильной камеры. Мы неутомимо молились господу о спасении, но Бог почему–то не слышал наших молитв. Смерть продолжала пожинать свою кровавую жатву и конца этому не было видно.
Где–то там, в глубине подвала, полковой капеллан, капитан Шнайдер, осипшим от простуды голосом читал над убитыми библию. Каждый день наши выносили окоченевшие трупы на улицу в холодную церковную пристройку. Их надо было хоронить, но рыть промерзшую на два метра землю ни у кого не было желания. Этот ежедневный ритуал напоминал мне настоящее безумие. Было такое ощущение, что все мы были обречены.
Большевики старались прорвать нашу оборону, и поэтому наш полк нес значительные потери. За три месяца зимы, гарнизон потерял больше двух тысяч человек. Из пяти тысяч камрадов вошедших в город в июле 1941, к марту 1942 года, осталось чуть меньше половины.