Александр Шляпин – Возлюби врага своего (страница 4)

–Я думаю, господи обер – фельдфебель, что этого не будет. Меня убьют, а Габриела найдет, себе какого –нибудь подстреленного офицеришку и нарожает ему маленьких киндеров. А когда эти сорванцы вырастут, они украдут из сарая мой велосипед.

В этот миг я вспомнил дом. Вспомнил сарай, где я впервые рисовал Габи совсем голую. Смешная симпатичная девчонка с рыжими волосками, которые совсем недавно появились на её девственной природе. Было смешно, но я купил её тело за всего за одну плитку швейцарского шоколада. Было это всего полгода назад. Я не знал, что окажусь здесь на восточном фронте. Ведь тогда я вполне мог уговорить её стать моей. Наверное, надо было ей «вдуть», как говорит Краузе. Вдуть – это, чтобы хоть иметь представление о том, что это такое. Я почему–то не думал, что мне придется идти на войну. А судьба, как всегда распорядилась по –своему. Теперь я здесь в России в холодном окопе, а она там в Тюрингии.

–Думает пусть наш фюрер! –сказал Краузе.–Наша задача Крис, выжить, чтобы вернуться домой и отдать долг всем немецким фрау, которые к тому времени станут вдовами. На нас с тобой будет лежать печать ответственности за их оплодотворение.

–Нам господин обер – фельдфебель, будет не до немецких фрау. Лемке сказал, что поступил приказ прорвать эту чертову блокаду.

–Твой Лемке, он собачье дерьмо. Ты больше его слушай. Он каждому вешает на уши спагетти, как говорят русские. А без поддержки - эти русские парни сделают из нас настоящий колбасный фарш и упакуют его в спичечные коробки – сказал обер – фельдфебель, натягивая перчатки. –Ну, что ты, готов?

–Так точно господин обер – фельдфебель,– готов уже целых полчаса!

–Ну, так давай, иди, попрощайся с камрадами. Уже вечер, а нам тащиться, через передовую, будь она проклята,– сказал Краузе.

Я попрощался со своими друзьями. Взяв ранец и фанерный чемодан, я вышел на улицу следом за Краузе.

–Черт, черт, черт какой холод! Не хочется ползти к этому Крамеру. Но приказ, есть приказ. Старина Зюлов, ждет тебя, как второе пришествие Иисуса Христа.

Я шел следом за ним, стараясь не отставать, и постоянно пригибал голову, чтобы не светиться на фоне снега, перед прицелом русских снайперов, которых, как нам казалось, было столько, что они не давали нам свободно передвигаться.

В нашем районе было тихо. Где–то за рекой на западной стороне, где окапались большевики, слышался лай собак. До русских позиций через реку было около трехсот метров. На каждое движение на нашей стороне, на каждый звук, эти вольные стрелки открывали прицельный огонь, как бы соревнуясь в количестве подстреленных врагов.

В дни зимней блокады передвигаться по городу было опасно. Иногда разведка «иванов» оказывалась там, где быть её не должно. Не смотря, на морозы и линию фронта, проходившую по льду реки они каким–то образом, словно скользкие черви просачивались сквозь нашу оборону. Их полковая разведка хозяйничала в наших тылах, как у себя дома. Русские иногда умудрялись, устраивать среди наших блиндажей дьявольский шабаш и наводить смертельный ужас на перепуганных камрадов.

–Студент – ради Бога, только не высовывай башку –дерьмо собачье, – выругался обер – фельдфебель. – Мамаша Кристина утонет в слезах, когда узнает, что русские просверлили тебе череп для вентиляции мозга.

–Я знаю...

-Мне насрать, знаешь ты или нет. Я обязан тебе об этом напомнить...

Траншея линии обороны шла в полный профиль, прямо по самому берегу широкой реки. Она проходила так, что можно было продвигаться сквозь подвалы домов. От церкви святого «Николая», где квартировал мой расчет, до церкви святого «Илии», где находился штаб командира, было не более пятисот метров. Преодолеть этот участок по берегу было практически невозможно. Он был пристрелян целыми отделениями стрелков. Сегодня на западной стороне было тихо. Иваны, прибитые морозами, сидели в своих блиндажах и окопах, и пели песни под русскую гармошку. Иногда ветер доносил вместе с лаем собак эти звуки, а они почему–то навивали на нас жуткую тоску и чувство какой–то безысходности.

Вдруг на Севере города в километре за церковью святого «Илии», заработал станковый пулемет. За ним последовала минометная канонада. Все пространство окраины города на Севере очередной раз закипело огнем.

–Черт! Иваны! Они опять лезут на наши пулеметы! Сдается мне, что русские таким образом греются,– сказал Краузе и засмеялся.

Вечером от новых боевых товарищей из разведки я узнал, что большевики производили разведку боем. Это подтверждало предположение, что в ближайшее время можно было ожидать наступления русских.

–Ну вот и пришли – сказал Краузе, отряхивая свою шинель от кирпичной пыли. -Это их нора.

–Стоять,–послышался голос часового.–Куда прешь –пароль?

–Вена – сказал Краузе. - У меня приказ генерала Зюлова. Этот парень, теперь будет служить в вашем подразделении –сказал обер –фельдфебель, показывая бумагу.

–Ну, тогда проходи,–ответил постовой. Он кивком головы указал на дверь, которая для сохранения тепла была оббита старым большевистским ватным одеялом.

Краузе спустился в подвал. В какой–то миг в нос ударил запах жареного мяса и затхлой от влаги амуниции. На ощупь, мы спустились в подвал.

–Я доложу Крамеру о твоем прибытии, – сказал обер – фельдфебель.

От вкусных запахов в моем животе грянули литавры, и я почувствовал, как невыносимо до исступления хочу есть.

В «хозяйстве» обер–лейтенанта Крамера было тепло. Дивизионная разведка шикарно обосновалась в этом помещении. В глубине церковного подвала горела печь, труба которой выходила в подвальное окно. На проволоке сушились зимние маскхалаты. В них разведчики ходили в рейды по большевистским тылам. Легендарный в восемьдесят третьей дивизии обер–лейтенант Крамер, сидел, возле печи вытянув босые ноги и в свете керосиновой лампы, блаженно курил сигару и пил коньяк. Он грел пятки и прикрыв глаза, о чем–то думал или дремал. На спинке командирского «трона» висел большевистский полушубок из добротной овчины с погонами обер - лейтенанта.

–Разрешите доложить, господин обер – лейтенант,– сказал Краузе.

–Ну, что у вас?

-Обер-фельдфебель,- сказал Краузе – Обер –фельдфебель Краузе. У меня приказ генерала Зюлова. Дальномерщик первого класса обер–ефрейтор Кристиан Петерсен переведен в ваше распоряжение,–сказал он, выпячивая грудь.

–Ну, и где этот бравый вояка? – спросил офицер.

–Хайль Гитлер, – выпалил я, вытягиваясь перед ним в струнку.– Обер–ефрейтор Кристиан Петерсен, –ответил я, сделав пару шагов из полумрака ближе к керосиновой лампе.

–Хайль,– ответил Крамер.– Ты, что ли будешь художник?

–Так точно, господин офицер...

–Господин обер – лейтенант,– поправил меня Крамер.

–Так точно господин обер –лейтенант...

Командир надел на босые ноги русские валенки и накинув на плечи подтяжки, поднялся со своего командирского «трона». «Мама» Краузе, подал офицеру приказ о моем переводе. Офицер глянул на бумаги и небрежно кинул их на стол.

–Господа,– крикнул он, во весь голос,– в нашу фронтовую семью наконец–то влился новый камрад. Его имя Кристиан Петерсен! Господа диверсанты, он студент художественной школы из Дессау. Боже, я две недели искал в этой дыре того, кто умеет держать в руках карандаш,– сказал Крамер. –Две недели назад, «иваны» украли нашего картографа Фрица. А ведь я его предупреждал, что уединяться для мастурбации на передовой без боевого охранения нельзя. Большевики настолько хитры, что воруют «языков» прямо из наших клозетов. Через дыру в полу!

Мои новые камрады засмеялись, от удавшейся шутки офицера.

–Господин обер –лейтенант, обер – ефрейтор Петерсен, может еще и портреты рисовать, –заискивающе сказал Краузе. -Он ведь не только отличный художник, он еще и отличный шуцман!

–Он правду говорит малыш, –спросил меня офицер? –Значит ты, будешь нам рисовать голых фрау – шутя, продолжил Крамер. А в перерывах будешь охотиться из снайперской винтовки, за «иванами».

Обитатели подвала вновь заревели от удавшейся шутки.

–Так точно, господин офицер, –сказал я. –Я умею рисовать. Что прикажете, то я и нарисую – будь то оперативные карты или голые фрау.

–О, этот туда же,–ответил Крамер,– А ты можешь что –нибудь показать? – спросил офицер.

Я снял ранец и достал из него свою знаменитую коробку. Вытащив рисунки, которые успел набросать в минуты фронтового затишья, я веером разложил их на столе. Затаив дыхание я замер в ожидании похвал. Мне хотелось услышать, что скажут о моем творчестве эти парни из дивизионной разведки. Камрады обступили меня, рассматривая рисунки. В подвале наступила гробовая тишина. Образы убитых людей. Свирепые лица солдат в условиях рукопашного боя. Раненые люди: без рук, без ног. Все это стало для моих новых однополчан настоящим шоком.

–Спрячь это Крис, и никому больше не показывай,–сказал Крамер.–Если у тебя мой однофамилец майор Крамер из контрразведки найдет эти картинки, то твоя солдатская карьера продолжиться в штрафном батальоне в Кривке. У тебя, черт подери есть талант,– сказал офицер.- Скажу по –правде, я теперь ничуть не жалею, что Фрица украли русские диверсанты. От него все равно не было никакого толка. Если «Иваны» его не прибьют, и он останется жив, значит, на свете есть Бог, который бережет его.

Я смолчал. В ту минуту я понял, по какой причине меня из панцергренадеров перевели в разведгруппу. Краузе, что–то говорил мне об этом и раньше, но его предположения были далеки от решения командования. А командирам всегда было что–то известно больше чем нашей батарейной «маме». В тусклом свете керосиновых горелок я рассмотрел почти всех разведчиков. Как мне показалось, они недавно вернулись из рейда. Я видел, что они сосредоточенны и это вселяло в мое сердце надежду и придавало уверенность.