Александр Шляпин – Возлюби врага своего (страница 6)

–Слушай новенький, теперь это твое место,– сказал мне Мартин.–Тут можешь положить свои вещи. Раньше здесь спал Фриц Гонне, которого украли большевики. Располагайся и будь, как дома в рождественскую ночь.

Я кинул свой ранец и осмотрелся: некоторые камрады разведывательной группы дремали после прогулки по русским тылам. Кто–то писал письма, а кто–то, вооружившись иглой и ниткой, в свете керосиновой лампы ремонтировал порванную в рейде униформу. Вся суета придавала старинному подвалу какое-то особое фронтовое настроение.

Первое мое ощущение, было каким–то неоднозначным. Из гренадеров попасть в разведку было чем–то фантастическим и даже не реальным. Я был наивен и еще многого не понимал в этой проклятой войне.

Сейчас, когда я пишу строки этой книги, я осознаю тот факт, что мне в этой жизни просто повезло. Я остался жив и это главное достижение моей жизни. Я выжил в этом пекле и я думаю, что это был господний промысел. Бог, точно знал, что в конце моей жизни мне предстоит взяться за перо. Он оставил меня жить ради того, чтобы рассказать людям о том, что довелось пережить не только мне, но и всему немецкому народу. Я тогда еще не знал, что моя встреча с отчим домом затянется на целых восемь лет, и эти восемь лет я проведу здесь в России. Это еще будет впереди, а пока – пока шел сорок второй год. До конца войны еще было тысяча дней и ночей.

Раскаленная докрасна печь заполнила теплым воздухом все пространство церковного подвала. В этой обстановке жутко хочется спать. Усталость подобно болезни подкрадывается к каждому из нас и валит с ног, несмотря на яростные атаки противника. Правда, прибытие транспорта, который на малой высоте сбрасывал нам боеприпасы, оружие и хлеб все же принуждало к бодрствованию и ожиданию чуда. Наши «Юнкерсы» почти каждый погожий день и ночь доставляли по воздуху грузы, чтобы хоть как–то спасти гарнизон от полного истребления и голодного вымирания. Любой промах асов Люфтваффе приводил к тому, что наши письма, продукты и посылки доставались озлобленным «иванам». Каждый такой неудачный сброс создавал настоящий праздник в стане врага, и было слышно, как они пьют наш шнапс, едят наш хлеб и консервы, и даже читают письма от наших жен и матерей. Да, тогда это была привилегия более удачного, вот поэтому многие, несмотря на жуткую усталость и голод, не спали. Камрады ждали наших ангелов –спасителей, прислушиваясь к любому звуку извне.

После двух суток без сна меня мгновенно сморило. В тепле подвала я уснул, оставив за собой все тяготы прожитого на фронте дня. Мне снились улицы моего города, цветущие каштаны и веселый взгляд матери, которая так не хотела, чтобы я уходил на фронт. Мысленно я писал ей письма, а уже потом в минуты отдыха эти мысли переносил на бумагу.

Крамер был опытным и мудрым офицером. Он любил Германию, но ненавидел нацистов, которые развязали эту войну. Он точно знал, какую цену мы заплатим, когда русские сломают нам хребет и войдут в Германию, чтобы уничтожить, родившийся там нацизм. Из разговоров с обер – лейтенантом, я находил для себя все новые и новые открытия и немного стал соображать, что наше присутствие в России обернется для нас огромными неприятностями.

Наш гарнизон уже месяц был в окружении. Нам верилось в то, что состоится чудо, и русские нас выпустят из кольца, расстелив перед нами ковровые дорожки. А возможно, обер –лейтенанту Крамеру хотелось знать, насколько я обстрелян, и что собой представляю, не как художник, а как солдат. На фронте я был всего три месяца и у меня был достаточный опыт выживания в экстремальных условиях. Мне было уже не так страшно, как впервые дни службы, когда я умирал по двенадцать раз за день. Многие из моих боевых камрадов сложили головы, но этот рок обходил меня стороной, словно я был заговоренный самой матушкой Холли. К моему удивлению, я был жив, бодр и здоров.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ПЕРВАЯ ВЫЛАЗКА

Огонь в районе Кройцерштрассе не стихал. За пулеметным треском, воздух изредка разрывался артиллерийскими выстрелами, которые на расстоянии километра прошивали русские танки в боковую проекцию. От нашего подвала, где располагалась разведка, до места боевого столкновения было не более километра. Обер – лейтенант Крамер короткими перебежками вел меня за собой, пока мы не оказались на небольшой высотке, которая поросла мелким кустарником. Это была первая линия обороны. Она имела извилистую форму и проходила поперек города, разделив его на две зоны. Отсюда в бинокль было хорошо видно окопы большевиков. Сожженные и разрушенные войной дома, определялись по русским печам вдоль улицы. Город горел, заволакивая всю местность дымом.

–Ну что скажешь Крис, –спросил меня Крамер,–тебе уже страшно солдат?

–Уже нет господин обер–лейтенант! Я давно перестал бояться. Привычка.

Крамер ухмыльнулся и, посмотрев на меня, сказал:

–Не боятся малыш, только идиоты, которые погибают в первом же бою. Страх потерять свою жизнь, должен сделать из тебя Петерсен, настоящего разведчика. Настоящую боевую машину смерти!

Не прошло и дести минут, как на наших глазах стали разворачиваться трагические события. В бинокль отчетливо было видно поле боя, благо наша артиллерия сожгла все дома русских на рубеже прикосновения с «Иванами». Какой–то одинокий танк, ворвавшись в город, на какое–то мгновение застыл, как бы определяясь с целью. Замаскированное за кирпичной стеной противотанковое орудие не заставило ждать. Камрады из моего артдивизиона, где я служил еще вчера, ударили в бортовую броню русского монстра подкалберным снарядом. Острая легированная сталь звонко отозвалась эхом. Снаряд пронзил его до самой боевой укладки – танк вспыхнул. Через секунду люк открылся, из него вырвалось красное пламя. Раненый механик –водитель, надеясь на спасение, успел вылезти только до половины. Его комбинезон и танковый шлем были объяты пламенем. Взрыв боевого запаса сорвал башню с погона и она, пролетев метров десять, упала в снег.

В бинокль было отчетливо видно, как наши артиллеристы после удачного выстрела пожимают друг другу руки, что напомнило мне учебный центр, где после удачного поражения мишени мы радовались, словно дети.

Мы знали, что нас в России нас не будут встречать хлебом и солью, как это принято у русских. Мы благословленные идеей фюрера о расовом превосходстве верили в правоту и безнаказанность наших деяний. Мы верили в успех дела национал–социалистической партии, поэтому стояли насмерть во имя грядущих поколений.

–Я вижу, твои камрады сделали «ивана», как на учебном центре в Целле.

–Видел,– сказал я, –хорошо горит. Ярко!

–Черт, как сейчас жарко большевикам. Оказаться в таком аду я бы не никому пожелал,– сказал Крамер. –Теперь Петерсен, слушай боевую задачу.

Приказываю: осмотреть место боевого столкновения и нанеси на карту огневые точки противника. От точности исполнения зависит наши дальнейшие действия.

Мы сидели в отрытом окопе среди замерзших трупов большевиков которых припорошил снег. Хоронить тела было некому. Похоронные команды остались далеко в тылах, а пробиться к городу без резервов было невозможно. Мы были окружены. Бруствер окопа был не очень высок, но надежно защищал нас от осколков и русских пуль, которые частенько пролетали над головами, когда «иваны» били по нам из всех видов оружия.

–Господин обер –лейтенант, это вы ради раскрашивания карт вы искали настоящего художника?

–Ну и для этого тоже. Разведка студент, это особый мир. Для выполнения задачи нам приходится делать много того, что не свойственно человеку. Вот, к примеру, каркать, как ворона, или крякать уткой, чтобы привлекать внимание камрадов по оружию.

–Не велика работа каркать, как ворона или издавать другие звуки. Я считаю, что настоящий разведчик должен быть, прежде всего, охотником.

Крамер удивленно взглянул на меня. Выдержав паузу – он ответил:

–Ты, малыш, сообразительный!

За разговором мы на какое–то время упустили из вида поле боя. Сквозь сумерки и дым я заметил, как штурмовая группа русских короткими перебежками перемещается в нашем направлении. До них было чуть меньше километра. Обстановка стремительно менялась.

– Ну что пора, уходить студент! Нас могу ждать большие неприятности –сказал Крамер. -Эй, парни хватит отсиживаться! На левом фланге седьмой роты прорываются «иваны», – обратился он к минометчикам, которые сидели на дне окопа и играли в карты. –Ну–ка камрады, задайте большевикам жару!

Командир минометного отделения обер –фельдфебель взглянул в бинокль и прокричал:

–Расчетам, занять позицию!

Минометчики зашевелились. Похватав мины, они заняли места возле минометов, согласно боевого расписания.

–Внимание! Прицел тридцать два пятьдесят четыре! Три мины – беглый огонь!

С северной стороны под прикрытием танков, короткими перебежками шли русские. Они стреляли на ходу из винтовок, прикрываясь танковой броней. Атака изначально была вялой. Русские шли, словно их гнали на убой. Это был какой–то тактический ход лишенный всякой логики.

Заработавший «Эрликон», моментально вверг наступающих красных в смятение и хаос. Это было единственное оружие, которое было способно противостоять натиску пехоты русских. «Иваны» старались вытянуть подбитый танк. От попаданий в броню, снаряды разрывались и тысячи осколков рикошетом били по красноармейцам, лежащих недалеко от передовой. Через пару секунд кромешного ада и все было закончено. Танкисты, ошеломленные таким обстрелом, отступили назад. Попытки танкистов прорваться были тщетны. Очередной раз мы отбили атаку. Наступление большевиков вновь было сорвано. В тот момент нами скорее руководило не боевая выкладка, а настоящий животный страх. Мы знали и чувствовали, что если вдруг нам придется сдать город большевикам, то ни одного немецкого солдата не минует чаша безжалостной расправы. В своей мести большевики были жестоки. Они не прощали пленным их былые «заслуги», а нам не хотелось становиться жертвами на этом кровавом пиршестве Сталина.