Александр Шляпин – Возлюби врага своего (страница 3)

–Студент, давай шевели окороками. Не тяни за уши осла. Схватил свои шмотки и вперед! Мне нужно сдать тебя по команде, и я сынок, хочу успеть на вечерний суп, – сказал обер – фельдфебель, стараясь улыбнуться.

Он присел к раскаленной печке и, достав трубку, раскурил её, погружая таким образом себя в нирвану.

–Черт! Ты знаешь, как я замерз,– причитал он. –Не понимаю, как можно жить в этой стране,– обращался он, толи ко мне, толи к черной пустоте. –Это просто какой-то кошмар...

–Господин обер-фельдфебель, камрады дивизиона озабочены, что у нас нет теплой униформы...

–Найди себе клочок шерстяной тряпки и не ной. Наши господа генералы знают, что делать. Мы еще два месяца назад должны были быть в Москве,– с иронией в голосе продолжил Краузе. –Если бы не большевики, которые навалили нам в декабре под столицей, то сейчас, мы бы с тобой грелись в теплых московских квартирах.

Краузе докурил. Выбив остатки табака о край печи, он спрятал трубку в карман шинели.

–Ты сынок, меня извини. Не мое дело вмешиваться в решение командования, но мне очень интересно Крис, за каким хреном тебя переводят,– спросил Краузе. –У нас и так не хватает людей. Это стало загадкой для всей батареи...

–Не могу знать? Я господин обер – фельдфебель, не ведаю планов наших командиров и не знаю, что у них на уме.

–Вот и я не ведаю,– ответил Краузе, вздыхая. Здесь сокрыта какая-то тайна.

-Возможно,- ответил я.

–Может, этот перевод связан с твоей профессией? До призыва ты, где жил? Откуда родом, из каких мест?

–Из Тюрингии, из Ордруфа!

–Из Тюрингии!? Странно! Слушай, а какого черта, ты, затесался в нашу дивизию? Мы ведь все Гамбургского призыва.

–Это господин обер – фельдфебель чистая случайность. Я бы сказал- банальная случайность! Я ведь уходил на фронт из Дессау. В то время я учился в высшей школе «Баумхаус» на художника. Мне пришлось на время уехать из дома, чтобы поступить на учебу. А после призыва, меня сразу направили в учебный батальон, который был сформирован из студентов. После учебного батальона я очутился в Целле, на учебном центре. А уже оттуда был направлен на службу в восемьдесят третью дивизию.

–Эх, Тюрингия! Тюрингия – это сила! К сожалению, я ни разу не бывал в этих краях, но слышал, что у вас чертовски красивые места, – сказал Краузе. Он глубоко вздохнул. –Ты Крис, дурак, что поперся на фронт. Сидел бы в своем Дессау и лучше малевал бы рождественские картинки. А по вечерам ходил бы в гасштетт, или синематограф и щупал бы медхен за ягодицы.

-Я доброволец...

-Ну и дурак,- ответил Краузе. - Черт, бы побрал, эти советы с их морозами и нашего фюрера, который думает, как за наш с тобой счет навалить Сталину огромную кучу! Мы уже второй месяц сидим в этой дыре, вместо того, чтобы идти вперед. Мне надоело! Надоело сидеть в этом каменном мешке в трехстах километрах от русской столицы и ждать, когда большевики доберутся до наших задниц и повесят нас всех за яйца.

–А вы господин обер – фельдфебель, где до войны жили...

–У меня в Гамбурге остались жена и дочь,–угрюмо сказал Краузе. –Хочешь, сынок, я покажу тебе фотографии?

Он достал из внутреннего кармана портмоне и протянул мне пожелтевшую карточку.

–Ты Петерсен, даже не представить себе не можешь, я в вермахте служу с тридцать девятого года. С того самого дня, как сформировали нашу дивизию. Целых три года, оторванных от цивильной жизни. Целых три года, засунутых в глубокую задницу! Теперь по воле наших генералов, мы должны вместо теплой Франции, сидеть здесь на краю света и ждать, когда «иваны» заморят нас, как крыс.

–Я бы тоже так сделал,- сказал я. -Ведь не большевики пришли к нам, господин обер – фельдфебель, а мы на радость фюреру к ним приперлись.

–Кто будет спрашивать этих дикарей! Скоро Гитлер подбросит нам пару дивизий ваффен СС, и вы молодые, сильные парни пойдете дальше - до самого Урала.

–До Урала? А вы? – спросил я.

–А я останусь здесь! Мне сорок два года, а я уже дряхлый старик с простуженными легкими и отмороженными пальцами. А что будет дальше? Возможно я даже не переживу эту зиму.

После слов сказанных «батарейной мамашей», я словно отключился и уже не слышал того, что говорил мне Краузе. Я заворожено смотрел на его семейную фотографию и думал о своем доме - о том сказочном месте, где мне довелось родиться девятнадцать лет назад. С фотографии обер -фельдфебеля на меня смотрели счастливые лица. В тот самый миг в моей голове возник образ Габриелы.

Габи – так я звал соседскую девчонку. Ей было лет шестнадцать. Она явно была в меня влюблена и даже обещала ждать с фронта. Ощущение того, что ты кому–то нужен, согревало в эти лютые морозы лучше всякого большевистского «вшивника», которые мы находили в разбитых войной домах и надевали под низ униформы. Это был настоящий рай для «партизан», как мы называли бельевых вшей. Они плодились с такой скоростью, что не было никаких средств побороть их, кроме прожарки в русской бане.

–Классные, и чертовски собой хороши...

–Еще бы, -с гордостью ответил Краузе.- Ты студент, не поверишь, –но моя Марта, была в молодости настоящей королевой. Она бельгийка. Жаль, что тебя переводят в разведку. Так бы я тебе заказал нарисовать её портрет. Я даже могу заплатить тебе десять или даже пятнадцать марок

–Пятнадцать марок,- удивился я.

–Да, двенадцать марок, я бы дал! - стал торговаться Краузе.- А что тебя удивляет?

–Двенадцать марок и банка колбасного фарша. Я готов нарисовать портрет. Если меня не убьют то мне деньги пригодятся. Может быть, поеду в отпуск.

–А ты Кристиан, славный малый! Если бы тебя не перевели, я думаю, мы бы с тобой вполне поладили. После того, как нас отсюда вытащат, у нас будет возможность отметить нашу фронтовую дружбу. Мы скрепим её бутылкой доброго шнапса.

-Я готов...

-Так и быть, бери фото, да смотри сукин сын – не потеряй! Это единственное, что у меня осталось из воспоминаний о счастливых днях.

Опасения Вальтера Краузе мне были понятны. У каждого из нас были личные тайны или даже вещи, которые служили «детонаторами» наших ностальгических настроений. Они были дороги и представлялись нам семейными реликвиями.

Я спрятал фотокарточку в жестяную коробку от леденцов со странным названием «Монпансье», которую нашел её в одном из разбитых домов. В ней я хранил всё: карандаши акварель и небольшие рисунки, которые умудрялся делать в минуты фронтового затишья. Это был мой маленький сейф, в который я прятал свой мир – мир без войны, без всего этого безумия. Это был мой «несгораемый шкаф», который хранил все мои ценности и память о днях, которые мне довелось прожить.

Вальтер Краузе не знал, да и не мог знать наперед, что через два года в июне сорок третьего, его семья погибнет под руинами собственного дома. Война придет и в наш дом. Английская многофунтовая бомба, разнесет родовое гнездо Вальтера Краузе до самого фундамента, оставив после себя глубокую воронку. Там, под грудой кирпича, она навсегда похоронит его жену, дочь и еще семнадцать человек, мирно почивавших в своих постелях. Обер –фельдфебель, никогда не узнает об этом. Вальтер погибнет ровно через месяц, во время прорыва блокады. Его мгновенно убьет раскаленный осколок русской мины. Рваный кусок железа, пробьет его голову насквозь вместе со шлемом. Мозги, словно желток из яйца вытекут через дыру на дно промерзшего окопа. На этом история его семьи, как и тысяч немецких семей будет навсегда прервана.

–А у тебя сынок, есть фроляйн? Ну, такая блудливая подружка, с которой ты в детстве играл в «доктора»?

В шутку, за привычку все знать, все видеть и влезать во все дела нашей батареи, мы называли фельдфебеля –«длинный носом». Это было его хобби. Он хотел знать о своих подопечных всё - вплоть до постельных сцен.

–Нет! Я ведь еще молод. Пока не имею желания вешать на себя этот хомут. Если вдруг меня не убьют, то я обязательно женюсь, но только это будет потом. После нашей победы. Не хочу, чтобы моя фрау, сходила с ума. Мой отец умер задолго до войны от воспаления легких. Кроме матери у меня нет никого. Хотя есть соседка. Её звать Габриела,- восторженно вспомнил я эту смешную девчонку с пшеничными косами и конопушками на её лице.

–Габриела? Габи!? – переспросил удивленно Краузе,– А ты засранец, говорил, что у тебя никого нет. Эх, студент – признайся честно, ты лжёшь старику Краузе?

–Габи, господин обер – фельдфебель, это просто соседка! Да, она молода, хотя и не дурна собой. Когда я уходил на фронт, ей исполнилось всего шестнадцать лет.

–Уже шестнадцать лет? Крис – ты глупец! Это именно тот возраст, который делает из фроляйн настоящую фрау. В этом возрасте их мокрые дырочки, которые мы так любим, покрываются нежными волосками. Они все не прочь испробовать, что такое любовь и с чем её кушают. Ты, напоследок хоть «вдул» ей, или до сих пор мастурбируешь?

Слово «вдул» вызвало у меня внутренний смех.

–Нет – не «вдул» – не догадался,–сказал я, стараясь не засмеяться. Но это у меня не получилось, и я как назло, залился веселым смехом.

–Что ты ржешь – придурок! «Вдуть» – «вдуть», это самое первое дело, что должен сделать мужчина с женщиной. Если «вдул» – значит, ты её любишь, а не «вдул», так цена тебе, как самцу один пфенниг. Ты лучше скажи, что она тебе не дала, – засмеялся Краузе. –Это не беда Крис! Эти маленькие шлюшки очень быстро растут. Ты даже не успеешь моргнуть, как она во время ближайшего отпуска затащит тебя в постель. Вот тогда, ты «вдуешь» ей по самые помидоры,– сказал Вальтер Краузе, и заржал, как наш батарейный мерин по кличке «Сталин».