Александр Шляпин – Сперматозоид (страница 6)

Утро суббота! Как водится по субботам в соседнем подъезде – свадьба! Толпа ротозеев, гостей ждет, когда выйдет целомудренная невеста. А тут я такая местная Наоми Камбал!

Дыр, дыр, дыр – урчит мой «Мерседес» оторванным глушителем и все внимание переключается не на молодого жениха на белом Мерседесе, а на меня!!!

– Ну что глаза вылупили – не видели женщину катастрофу, – говорю я, и хлопнув дверкой, направляюсь домой. В душе тошно, словно всю ночь в ней гадили кошки.

Мертвая тишина заставила мой слух напрячься. Кажется, что в траурной скорби замолкли даже птицы. Вся в солидоле, грязи, босая, с одной туфлёй в руке – я гордо прохожу мимо «комитета чести и совести нашего дома». Я хочу услышать хоть слово, но старушки съежившись, молчат- молчат- черт побери! Гробовая тишина поражает меня до самых печенок и лишает повода для скандала. Нервы на пределе!

Скидываю с себя одежду, я хватаю раскалившейся докрасна, телефон. Выслушиваю. С той стороны провода слышу какой-то бред. В нервах кидаю трубу. Оправдываться, нет сил. Вспоминаю сказку о бременских музыкантах:

«Последним вышел петух, изрядно ощипанный, но не побежденный» – говорю я сама себе под нос и переваливаю свое тело через борт в ванную. Из последних сил дотягиваюсь до крана. Кручу, но из него доносится лишь жалкое свинячье хрюканье.

Апофеоз.

Теряя силы, я опускаюсь на дно. Хочется реветь! Хочется рвать на себе волосы! Хочется выть собакой, которая потеряла хозяина! Казалось что вот – вот и я, намылив шнурок, затяну его на своей шее. Силы оставляют меня и я медленно сворачиваюсь в позу вареной креветки.

В какое-то мгновение кран торжественно хрюкает, плюется, и живительная влага начинает возвращать меня к жизни.

Майский жук

Что ржете!? Что синяка не видели!? А это – это из-за любви! Что поделать, любовь она такая – любого мужика до шизофрении доведет. Вот и я чуть не погиб из-за этой любви. И все из-за неё родимой.

Я с Манькой Кукуевой встретиться договорился, ну на предмет размножения. Весна красна пришла – соловьи по кустам курлыкают. Черемуха цветет. Жуки майские, словно бензовозы по небу летают. Жужжат так, аж страшно становится. А тут, как назло «Спартак» и Динамо в футбол в телевизоре играют. Взял пузырь, сижу – футбол смотрю, да от волнения лекарство принимаю, за «Спартак» болею. Я всегда за «Спартак» болею. А за кого еще болеть, если не за «Спартак»? Сижу – болею, совсем забыл, что меня Манька Кукуева в соседней деревне за околицей ждет. И вот стоит моя зазноба на краю села вся в ожидании. Комаров веником отгоняет и кукует.

– Ку-ку, ку-ку! Ну, типа самца она таким образом подзывает. По роже, да по ногам веткой березовой хлещет, будто в бане моется. Ждет… Любви безграничной хочет…

– Ку-ку! Ку-ку! Ну, это типа кукушка над ней издевается – дразнит, а эта ей отвечает. Не зря ей в Малых бобрах прозвище дали Кукуиха…

Я футбол досмотрел, пузырь допил, и уже было хотел спать лечь, как вдруг ко мне брат приехал. «Ява» у него. Он у меня типа такой деревенский байкер.

– Эй, Сенька! (это меня так зовут) Эй, Сенька, – орет, – тебя Кукуиха за околицей в Малых бобрах ждет. Просила передать, что у тебя еще десять минут есть.

И тут до меня дошло. Вспомнил я, что у меня сегодня с Манькой первое свидание на сеновале. Любовь из меня, как рванет, словно наступательная граната. Сердце в клочья – жах! Да как загудит мать его ети – как пожарный насос. Кровь по шлангам как попрет, у меня даже глаза, как у рака вылезли. Так мне любви захотелось, что алкоголь в моем организме прямо без следа перегорел – будто я и не пил ничего. Схватил с гвоздя картуз. Надел пижнак с карманами, чтобы было куды семечки класть. Кирзовые сапоги, да к брату на заднее сиденье, как на коня вскочил.

– Гони, – ему кричу. -Давай Колян, гони! Любовь мою комары жруть до самых костей – спасать надо!

По дороге к Канонихе за самогоном заехали, чтобы тело Маньки дезинфицировать от возможного поражения малярийной инфекцией. Ну, так нам наша фельдшериха Светка -Пипетка говорила во время лектория. Я тоды четко запомнил – что во избежание поражением вирусом малярии, необходимы профилактические процедуры по наружной и внутренней обработке организма спиртосодержащими жидкостями.

Во! У нас вокруг Малых и Больших бобров (это в нашем колхозе деревни такие) кругом сплошные болота. Ну, эти самые бобры и нарыли их. Где лес был, теперь прямо настоящие топи. А комаров просто жуть и все как один малярийные. Прямо по кулаку.

Несемся мы в Малые бобры благо недалече – километров пять будет.

– Гони Колян, – кричу я брату, – Маня моя погибает – любви хочет.

Ехал как-то с братом на мотоцикле. Брат в шлеме, а я сзади. Скорость сто. И вот я решил на дорогу посмотреть. Откуда вылетел такой «телец» я не успел увидеть, но удар был такой, будто мне электричка на полном ходу в глаз попала. Я с мотоцикла слетел, будто меня на нем не ехало. Метров пятьдесят на заднице по грунтовке прокатился. После того дня спасения я две недели гематому носил величиной с ладонь. Теперь, как вижу майских жуков, бью их совковой лопатой, чтобы жизнь они мне не портили…

МЕДАЛЬ ЗА ОТВАГУ

…не помню я своего деда. Напрягаю память, а вспомнить ни как не могу. На моей детской фотографии он крепко держит меня, прижав к груди, будто боится уронить. На фото -мне всего два года. Я маленький и лысенький, и как все дети такого возраста чудной и милый. Я сижу у него на руках, а он прижимается ко мне своей морщинистой щекой, поросшей седой недельной щетиной и видно, как на его глазах блестят слезы счастья. Я не помню, как он умер.

Сейчас мне уже пятьдесят пять. Я пережил своего деда ровно на четыре года. Он умер, через год, как была сделана фотография. Умер тогда, когда ему было всего пятьдесят один год. Он умер через шестнадцать лет после войны. Шестнадцать лет – осколок немецкой мины предательски крался внутри его тела и с каждым днем капля за каплей, забирал его силу и здоровье. Он не был героем. У него не было наград, как у тех ветеранов, которых мы видим на день победы со звенящими и сияющими «иконостасами золотых медалей». Дед не воевал на «передке». Он не врывался во вражеские траншеи и ДОТы с ножом, штыком, гранатой. Он не косил врага с пулемета и не давил его гусеницами танка. Он был простой военный шофер. Дед крутил баранку фронтовой полуторки, на которой он доставлял на «передок», снаряды, продукты, медикаменты. А назад – вывозил раненых бойцов. Ему ни разу не пришлось стрелять во врага. За всю войну дед не убил ни одного фрица. Ни одного!

В снег, в дождь и в стужу под бомбежкой и обстрелом «Мессеров» и «Юнкерсов» крутил он руль фронтовой «полуторки», приближая мою Родину к Великой победе. День и ночь колесил он по фронтовым дорогам, подбираясь ближе к Берлину. Он хотел там – у стен рейхстага закончить победителем эту проклятую войну.

Я не знаю, когда и в каком году это было: – бои шли за Кенигсберг. Разорвавшаяся немецкая мина, прошила куском рваного металла двери полуторки. Раскаленный осколок пробил ему в живот, застряв в желудке. Я даже не знаю, что в ту минуту он испытал. Страх? Боль? Я даже сейчас стараюсь представить его боль, но не могу – мне больно только от одной мысли. Я не знаю что почувствовал дед тогда, как острый, словно бритва кусок фашистской стали, пробив двери, солдатский ватник и живот, оказался у него в желудке. Что он думал тогда? Ведь дома остались жена и двое маленьких сыновей. Да и было ему всего тридцать три года – возраст Христа. Сейчас, когда я пишу эти строчки, я представляю, как теплая кровь, пульсируя, стекает под солдатским бельем вниз по ноге, наполняя левый сапог. Я даже слышу, как кто-то из бойцов кричит, открыв дырявые двери фронтовой полуторки.

– Санитара! Шофер! Мужики Данила ранен, – кричит красноармеец. Он подхватывает на руки тощее, измотанное фронтовыми дорогами тело моего деда.

– Ваня там, письмо, передай. Пусть Полина, Володя, Шурик….

Шепчет дед и теряя сознание, проваливается в черную бездонную яму. Аккуратно сложенный треугольник падает в дорожную грязь.

Успел. Успел боец подхватить самое дорогое, самое драгоценное, что было у рядового солдата – письмо. Нельзя, чтобы Полина, чтобы Володька и Шурик переживали. Нельзя чтобы думали, что он убит. Им важно знать, что их батька, и мой дед еще жив. Важно знать, что он бьет ненавистного врага, не жалея своей жизни.

Повезло. Полевой хирург, заштопав рану, небрежно бросил кусок окровавленного железа в таз, а когда тот пришел в себя, он, положив руку деду на лоб – сказал:

– Держись браток! Будешь жить….

Не знал он тогда, что в суматохе фронтовых буден, там, в стенке желудка, словно вор, словно коварный злодей, притаился маленький, с булавочную головку кусок фашистского железа. Не заметил! Не почувствовали уставшие руки военного хирурга этот осколок. Зашил, полагаясь на здоровье и волю к жизни русского солдата.

А дед выжил! Вопреки всему выжил! Выжил и через пару месяцев снова сел за баранку фронтовой полуторки. И вновь помчала она его по дорогам войны навстречу победе. Его солдатская доля так и прошла бы не замеченной и скромной до самого конца войны. Не было у него наград кроме значка «Гвардия» и «Отличный шофер». Так и вернулся бы дед с фронта к своей Полине с пустой гимнастеркой- без наград. Но солдатская судьба все же подарила ему шанс стать героем.