Александр Шаров – Повесть о десяти ошибках (страница 40)

— Жила у подруги. А завтра в Мёру. Обещали работу на орнитологической станции.

— Вот здорово: и мне в Мёру, — соврал он, хотя впервые слышал это название.

Лида подсчитала по меню свою долю, положила деньги на стол и пошла к выходу легкой, прямой походкой девочки-школьницы.

Он поднялся вслед, но она остановила его:

— Не надо. — Помедлила и добавила: — Мы едем в девять пятнадцать на полуторке, от гостиницы. Может, и вас прихватят?!

Она еще раз взглянула на него и скрылась в дверях.

В номере Карвялис разделся, лег и стал для чего-то повторять слова, заученные сегодня: синица, чибис, лазоревка, клен, ива, правда, неправда, прощать, не прощать, справедливость, несправедливость.

Спросил себя, а как будет по-литовски «сознавать», «не сознавать», и с горечью подумал: «С Плывуновым ей было бы легче, понятнее». Рассердился и почти вслух зло сказал: «С этим пижончиком она бы сразу скантовалась».

Злоба исчезла так же внезапно, как и появилась. Закрывая глаза, он подумал: «Уж если я голубь, то ты и впрямь голубка. Летишь неведомо зачем и неведомо куда». И еще подумал: «Ничего у нас не будет. Зачем же ты шьешься к ней?»

3

С отправлением запаздывали, ждали Главного. Шофер копался в моторе. Лида озабоченно вышагивала по тротуару от Аэрофлота до гостиницы и обратно. Карвялис на минуту закрыл глаза; сквозь шум шагов сотен прохожих он различал легкий и отчетливый звук ее шагов.

Наконец появился Главный — толстый, высокий и жизнерадостный. Еще издали он крикнул:

— Груз налицо!

Лида и шофер подбежали к нему. Главный развернул пакет, показались связки алюминиевых колечек.

— Полный ход, — сказал Главный шоферу. — Когда уезжали, всего-то оставалось двести номеров.

— Товарищ с нами просится, ему тоже до Мёры, — сказала наконец Лида.

Главный отыскал его цепкими глазками, переспросил:

— Карвялис? Фамилия птичья — придется взять. Где работаете? В рыбхозе?

— Точно.

— Кем?

— Мотористом…

— В кабинку, Лида! А мы наверху, — распорядился Главный.

Кузов был набит сеном. Главный лег у правого борта, повозился, устраиваясь поудобней, и, как только машина двинулась, уснул.

Карвялис сидел, спиной прислонясь к кабинке.

Вдоль шоссе виднелись поля, пересеченные бесчисленными дренажными канавками, квадраты неубранной буро-желтой кукурузы, озера, леса.

Все кругом было тяжелое, сильное — земля, столетние деревья, полные листвой, растущей так тесно, что при легком ветерке она даже не шевелилась, свинцовая вода в канавах. Каждые триста-четыреста метров, отступая от дороги, возникали темные от времени бревенчатые хутора; из-за заборов выглядывали золотые шары и крупные, наполовину облетевшие садовые ромашки.

Кое-где виднелись окруженные ручьями холмы странной формы — хмурые, настороженные. Карвялис не знал, что это городища, но чувствовал, что насыпаны они человеком и очень давно; что вообще земля тут старая, ведущая счет не на месяцы и годы, как в городах-новостройках, где он жил, а на тысячелетия.

И показалось ему, что сам он тоже не то чтобы старый, но и он теперь должен считать время по-другому, от иных рубежей. Его охватило странное чувство, будто вот сейчас от него. ответвляются невидимые корни и охватывают все кругом — давно уже скрывшиеся за горизонтом крыши Вильнюса, леса, хутора, озера.

То и дело он заглядывал в стекло кабинки. Лида сидела наклонясь вперед, виден был тугой узел ее волос, казавшихся в полумраке черными. Один раз она повернулась и сама взглянула, но не на него, а скорее через него, как на башне Гедимина.

Главный время от времени открывал цепкие глазки, бормотал одно-два слова: очевидно, названия городков и поселков, мимо которых они проезжали, и снова засыпал.

Карвялис тоже лег на спину.

В сером небе проплывали стаи птиц, одни очень высоко, еле видимые, другие — над головой. И все они летели вдоль дороги или чуть наискосок к ней, так что возникало ощущение, будто туда направлено невидимое течение; оно несет и птиц, и леса, и машину.

До места добрались за полночь. Когда остановились, послышался собачий визг.

Прощаясь, Лида протянула узкую ладонь, сразу вырвала руку и пошла прочь, вместе с шофером и Главным.

Даже шагов ее не было слышно, только шелест травы.

Рядом по-прежнему скулила собака. Карвялис зажег спичку, наклонился и увидел толстую рыжую суку с лисьей мордой. Испуганная светом, она шарахнулась в сторону, но неловко: может быть, ее задела машина.

— Голубка! — сам не зная почему, именно этим именем позвал он собаку.

Лида вернулась и сердито проговорила:

— Я ведь не позволила называть меня так!

— Да я не вас… — Он зажег еще одну спичку, чтобы Лида увидела собаку.

— Ее так зовут?

— Вроде…

Когда голоса замолкали, слышались шелесты, шорохи.

— Птицы, — сказала Лида. — Безветренно, вот они и летят.

Постояла молча и спросила:

— Почему домой не идете? Поздно.

— Я тут первый раз.

Теперь Карвялис различал ее тонкую и стройную фигурку, словно вырезанную из серой бумаги, а вдали — черный прямоугольник здания, уходящую в небо башню. В нескольких шагах поле обрывалось, и из лощины выглядывали купы деревьев.

— Зачем же вы? — растерянно спросила она.

— Птицы летят — и мне не заказано.

— Птицы летят вдоль берега — с севера на юг — и останавливаются, потому что кругом вода, надо передохнуть, — объяснила она четким своим ученическим голосом.

— Ну и я с севера на юг, и кругом вода, и черт его знает почему еще, — беззлобно отозвался он.

— Куда же вы?..

— Лида-а-а! — позвали издали.

Она подняла руку и показала:

— Прямо по тропинке метров через пятьсот дом для приезжих.

Повернулась и скрылась в темноте.

Тропинка вилась вдоль оврага. Кустарник слева и листва деревьев, поднимающихся справа, со дна оврага, были наполнены щебетом, шумом крыльев. Как после ливня вода при каждом шаге брызжет из глинистой почвы, птицы прыскали из-под ног, проносились у лица, садились рядом на ветки и, забывая о прохожем, продолжали предотлетный разговор. Собака, забыв о боли, бросалась из стороны в сторону, преследуя птиц.

— Голубка! Голубка! — позвал он.

Собака прижалась к ногам. Он чувствовал, как она дрожит от охотничьего азарта.

— Разве я тебя… — проговорил он, наклоняясь и гладя ее по спутанной шерсти.

…Гряда деревьев справа и снизу оборвалась, тропинка повисла над чем-то бескрайним, смутно светящимся в темноте; повисла, будто взлетела, и так неожиданно, что он сделал шаг влево, ступив в мокрую от росы траву. Новые запахи — воды, водорослей, рыбы, просмоленных лодок — заполнили воздух. Ласточки, вычерчиваясь черным на сером фоне, взмывали из-за острой линии обрыва и снова проваливались вниз; было ощущение, что все перевернулось и под ногами небо.

Опять, как в Вильнюсе, Карвялису показалось, что он уже видел все это, но давно, даже еще раньше, чем лестницу в Святой Браме. И видел не с матерью, а с кем-то другим, суровым, сильным, — отцом, может быть.

Он расширил ноздри и длинным вдохом втянул в себя воздух, силясь вобрать в легкие, в самую кровь воспоминания, витающие вокруг, в темноте, гораздо более глубокой, чем обрыв под ногами.

4