Александр Шаров – Повесть о десяти ошибках (страница 42)

— Чего ты? — спросил он.

— Чего?! — повторила она, усмехнулась и на этот раз не согнала с лица странной улыбки.

Комнату наполнял свет — жидкий, синеватый, как снятое молоко. Катре в этом свете казалась измятой, как бы прибитой.

Карвялис лежал с бьющимся сердцем, неподвижно, словно связанный.

Когда он приподнялся наконец и протянул к ней руку, что-то уже изменилось.

— Спи! — сказала Катре, скрываясь за перегородкой.

Он закрыл глаза, но уснуть не смог. Он не то чтобы огорчился, обиделся на себя, но почувствовал удивление, что ли. Всю жизнь он руководствовался простым правилом: дают — бери, бьют — беги. Так и тебе лучше и девчонке яснее. «Они это любят, когда ясно». Считал, что всякие эти «артисты-разговорники», которые гоняются за девчонкой, как щенок за хвостом, по десять раз назначают свиданки, — пижончики. Надо просто: раз — и дело сделано или от ворот поворот. Женатик — другое дело, а одинокому иначе не прожить.

«Из-за Лидки ты, что ли, так стараешься?» — с насмешкой спросил он самого себя.

…Всю жизнь он не терпел таких, которые по всякому случаю задумываются, разводят баланду. А теперь сам был занят мыслями, «непонятным», невесть чем. И поступал тоже, если разобраться, невесть как… Губы пересохли, сердце билось часто, неровно.

Карвялис поднялся и вышел во двор.

Слева сквозь пролом в ветхом заборе виднелся выгон — мокрый, весь в лужах, и за ним близко лес. Справа тянулась дорога и дальше — река.

Из тумана выскользнула и ушла в залив моторная лодка. Катре ходила по двору то с подойником, то с кормом для кур. Из луж на выгоне выглядывали травинки с почерневшими концами.

От леса к заливу летели птицы, и Карвялису показалось, что это та же самая стая следит за ним с самого Чугуногорска, выглядывает с высоты сотнями глаз: и птицы устали уже, да и он тоже устал.

Из-под сарая показался красновато-желтый зверь и рванулся к забору. Голубка бросилась вслед.

— Лиса, — сказала хозяйка, проходя мимо. — Повадилась… Ты бы пристрелил — кур давит. — Помолчала и спросила: — В поселок?

— Да.

— Председатель в первом дому… Приходи обедать…

Он собирался расплатиться и уйти. С самой первой минуты он знал, что надо уйти отсюда, да вот — все медлил.

…Председатель прошел с ним в сарай на берегу реки, прислонился к стене и молча стоял, заложив руки за спину, пока Карвялис осматривал один за другим моторы «Москва», закрепленные вдоль стены в стойках.

Через час председатель уселся на доски, закурил; ему он не предложил сигареты.

«Жмот», — подумал Карвялис.

Три мотора были в относительном порядке, другие два плохо смазаны, поржавели.

После полудня председатель исчез, вернулся часа через полтора, вытирая седоватые сальные усы.

«Какой жмот, — почти с уважением подумал Карвялис. — И пожрать не позвал».

Захотелось было оставить на верстаке разобранный мотор, и поминай как звали. Но он знал, что не уйдет.

Часа через три председатель вытащил из брезентового портфеля сало, ржаной хлеб, яйца, соль в тряпочке; расстелил в уголке верстака газету и положил на нее припасы.

— А так бы не накормил? Если бы не сошлись? — спросил Карвялис.

Вместо ответа председатель достал из портфеля початую поллитровку, заткнутую пробкой, и пластмассовые стаканчики.

Выпили и принялись за еду. Сало отдавало рыбой, но он был голоден и сразу перестал замечать неприятный привкус.

— Где квартировать будешь? — спросил председатель.

— На хуторе.

— Можно у меня.

«Ну нет. У тебя в дождь воды не допросишься». Вслух Карвялис сказал только:

— А Катре чем плоха?

— Баба как баба… Муж ушел пять лет назад. И от нее и из рыбхоза даже. Славный был рыбак… И Мартинускас, учитель, ушел. — Председатель заткнул бутылку пробкой.

Четыре дня Карвялис работал с рассвета до темноты: по утрам ремонтировал моторы, а после обеда объезжал с председателем на лодке тони и нерестилища.

Открытая вода чередовалась с заросшими камышом мелями, большими и малыми. К вечеру камыши словно разрастались, заслоняли горизонт, как в лесу. Когда лодку выносило на простор, Карвялис сбавлял ход.

Слева залив прочеркивала волнистая линия косы; если подплыть ближе, открывались дюны, одновременно тяжелые и зыбкие, постоянно меняющие очертания.

Когда моторка проходила мимо орнитологической станции, Карвялису казалось, что он видит Лиду на окруженной металлическими перильцами площадке башни.

На хутор он возвращался поздно, усталый и грязный. От него теперь тоже пахло рыбой, как от всего тут — воды, сала, лодки, прибрежного песка. Карвялис еще и еще раз намыливался, пытаясь смыть этот сырой, скользкий запах.

«Соленым судаком и к Лиде идти совестно», — думал он.

Пока он мылся и ел, хозяйка стояла рядом, в неизменном своем кожушке и выглядывающем из-под него полотняном платье, красиво расшитом красной шерстью.

Ему это не нравилось. Как-то он досадливо сказал:

— Села бы как человек…

— Я поужинала.

Почти сознательно желая ее обидеть больнее, он продолжал:

— Председатель говорит, сбежал от тебя муженек, и еще этот… Мартинускас. Или ты ведьма?

— От ведьмы не уходят. Заколдует, заворожит, не заметишь, как и жизнь минует… А ты почему к нам?.. Тоже бросил кого?

— Я так.

Она отрицательно качнула головой:

— Из города так не приезжают.

5

Он прошел полпути от хутора до поселка и вдруг повернул обратно; еще раз вымылся, побрился и переоделся в городской костюм.

Катре несколько раз выходила из дому, но сразу возвращалась — останавливалась поодаль и глядела на него.

— Колдуешь? — сердито спросил он, открывая дверь.

— Не бойся, у меня не получается.

На дворе он снял ошейник с Голубки, свистнул собаку и пошел береговой тропинкой к орнитологической станции.

Услышал частое дыхание, обернулся и увидел Катре, спросил:

— Ты-то чего?

— Молоко. — Она приподняла тяжелый бидон.

Он пропустил ее вперед, подождал, пока она скроется за деревьями, и только тогда продолжал путь.

Никого не встретив, Карвялис миновал сети для птиц — огромные, с входным отверстием в два, а может быть, и в три человеческих роста, обогнул станцию и уверенно, будто много раз бывал тут, толкнул дверь.

Прихожая была завалена рваными картонными коробками, оберточной бумагой, соломенными жгутами. Собака зарывалась в темный угол, прокладывая дорогу острой мордой и отбрасывая задними ногами бумажный хлам.

«Крысу почуяла», — подумал Карвялис и нетерпеливо окликнул:

— Голубка!