Александр Шаров – Повесть о десяти ошибках (страница 41)

Постучавшись в ворота, к которым подвела тропинка, Карвялис подумал, что до этого места не пятьсот метров, как говорила Лида, а верных два или три километра.

Он устал и постучался сильно, нетерпеливо. Минут через десять послышались шаги, хрипловатый голос окликнул:

— Кас тян?[2]

— Пустите переночевать! Я заплачу́.

— Проваливай, пока цел, — отозвался голос.

Шаги стали удаляться.

— Куда же вы? — крикнул он вслед, кулаками барабаня по воротам.

В глубине чернели надворные строения, изба. Воздух казался еще более промозглым, пронизывающим.

Карвялис нащупал на дороге камень и стал бить изо всех сил по доскам. Острая щепка отлетела и поранила лицо. Соленая капля скатилась на верхнюю губу, и он слизал ее, чувствуя, как в сердце входит такая злость к слепому, мертвому и безжалостному хутору, какой он в жизни не испытывал.

— Кулачье, — пробормотал он.

Доски после каждого удара надсадно гудели. Он увидел, что к воротам снова приближается приземистая темная фигура. Хрипловатый голос выругался по-литовски, потом по-русски. Угрожающе заключил:

— Хочешь заряд в задницу? Крупный, на кабана! — Человек за забором поднял над головой ружье.

— Ты так!.. — Карвялис ухватился за край забора, перебросился на ту сторону, вырвал ружье, ощутив негладкое прикосновение ствола, и швырнул.

Слышно было, как ружье всплеснуло, упав в лужу или бочку с водой. Темная фигура присела на корточки и испуганно вскрикнула.

— Так ты вовсе баба, — сказал Карвялис так же зло, но еще и презрительно. — Не трусись. Бить не стану.

Женщина все еще сидела на корточках, прикрывая голову руками. Пахло не поймешь чем — грязью, навозом, зацветшей водой, — тяжелым и душным. Строения выступали из темноты нежилые, как на кладбище. Он оглядел все это, вырвал металлический засов и, навалившись плечом, стал разводить створки ворот

— Куда? — спросила женщина, выпрямляясь и шагнув к нему. — Вломился, так оставайся — накормлю, отдохнешь.

Он, не слушая, отводил ворота; острыми нижними концами доски разрезали грязь. Скрипели петли, мокрая земля чавкала, расползаясь по сторонам. Впереди светлели небо и река, уходящая в далекий, без берега, залив.

Он знал, что и это тоже было. Они с отцом уходили из такого же хутора, только сильного, богатого; он на руках отца. И так же в воротах открывалась даль. Но тогда их преследовал лай псов, осипших от ярости. И он боялся, что упадет и собаки разорвут его. Этот страх, не ослабленный годами, подступил к горлу, вспомнился первым и потянул за собой остальное.

Уже давно можно было уйти, но он почему-то продолжал разводить ворота. Заскулила Голубка, и он выпрямился; сразу оборвался скрип петель и тяжелый звук разрезаемой грязи.

— На перинке ладно, мягко… — уговаривала женщина.

Почему-то он знал, что оставаться на хуторе не нужно.

Знал, может быть, потому, что в детстве, когда ворота закрылись и лай затих, отец запел песню. Слов он не помнил, но мотив был близко, разворачивался тугой, как лист из почки. И явственно вспомнилось ощущение радости, возникшее, когда лай собак затих, ворота захлопнулись и отец запел.

Ощущение радости, покоя, простора, сна, надвигающегося оттого, что отец шел широким шагом — этот ровный шаг укачивал, усыплял.

— Идем, чего ты?

«На черта я ей?» — устало подумал Карвялис.

У сарая хозяйка подняла из грязи цепь с кожаным ошейником и надела ошейник на Голубку. Сказала:

— Кур распугает.

Дома она зажгла керосиновую лампу, налила в таз теплой воды из закопченного чугуна. Пока он мылся, поставила на стол кувшин с молоком, картошку, соленые огурцы, нарезала на деревянной доске солонину и стала поодаль с вышитым полотенцем в руках.

Не принимаясь за еду, он сказал:

— Злая ты все-таки,

— Как все.

Борта кожушка, обтягивающего ее маленькую налитую фигуру, разошлись; рубашка грубого небеленого полотна с узким разрезом открывала верх полной, туго сжатой материей груди. Лицо у нее было круглое, чистое, с правильными чертами. Только иногда, тронув уголки губ, по нему пробегала быстрая улыбка, не крася, а почему-то портя, старя ее.

— Как тебя звать?

— Катре. — Она вскинула голову и быстрым движением застегнула крючок на кожушке.

— Ты злая и хитрая, — повторил он.

— Как все, — не сразу отозвалась Катре. — У нас все такие. Богу жаловались на нас, он и решил посмотреть. Сошел ночью на землю как келейвис, как странник, постучался в первый хутор. Хозяйка на него: «Убирайся! Собак спущу!..»

— Вроде тебя хозяйка? Только я не бог. Не повезло тебе… — Карвялис налил в миску кислого молока, положил несколько картофелин и принялся за еду.

— Верно, что не везет… Девочкой, может, и ждала «его». А теперь хоть бы завалящий какой. — Она перевела дыхание и, опустив голову, продолжала: — Странник, бог то есть, просит: «Не гони! Я могу чудеса творить». — «Какие чудеса?» — «Впусти, увидишь…» Она и впустила.

— От меня чудес не дождешься!

— Может, и дождусь, — возразила Катре, не поднимая головы, и продолжала громче: — Впустила хозяйка странника. Он и говорит ей: «Проси, чего пожелаешь, я сделаю. Только у соседа будет вдвое». Попросила она корову. Глянь, на дворе под окошком — корова, а у соседа, за забором, — две. Попросила коня. Конь на дворе. А у соседа, за забором, — два!..

Карвялис поднялся и отрезал солонины с костью.

— Собаке? — спросила Катре.

— Ей.

— Как хозяин.

— За денежки, — отозвался он.

— Ладно, сама накормлю…

Когда Катре вернулась, волосы у нее были заплетены в толстую косу и красиво уложены. Из-под кожушка выглядывало платье сурового полотна с красной ручной вышивкой.

— Жарко… — сказала она, скинула кожушок и на секунду остановилась посреди комнаты, давая оглядеть себя. — А сука твоя ощенится скоро.

— Буду богатый — семь собак.

— Почему семь?

— Хоть пять. Все равно богатый.

— Паршивая сучонка.

— Мне по душе. — Он отодвинул тарелку. — Как же твой странник?

— Да ничего… — Она усмехнулась быстрой своей старящей улыбкой. — Стало хозяйке обидно, что у соседа всего вдвое, она и попросила: охолости мужа наполовину. Думает — моему-то ничего, а сосед останется вовсе холощеный.

Карвялис посмотрел на Катре и рассмеялся:

— Как бы странник к твоим соседям не заглянул.

— Не бойся, тут позади — лес, впереди — Миора, соседи — волки да рыбы.

— С волками спокойнее?

— Спокойнее… Только, когда молодой была, — пела, а теперь впору завыть.

Впервые он пожалел ее, что ли. Сказал:

— Принесла бы ружье, а то заржавеет. Смажу.

Пока он работал, Катре стелила за перегородкой. Снова стала рядом, в той же позе — опустив голову и руки, как бы ожидая приказаний, и, помолчав, сказала:

— Отдыхай.

Спал Карвялис крепко. Под утро проснулся с ощущением, что кто-то глядит на него. Открыл глаза и увидел Катре. Она стояла близко, босая, в длинной рубашонке. Коса была расплетена. Еще не совсем очнувшись, он коснулся Катре ладонью, но почему-то сразу отвел руку, словно обжегся.