Александр Шаров – Повесть о десяти ошибках (страница 44)

Он ускорил шаги, поняв, что нельзя было заводить этот разговор. Катре не стала его догонять, но он долго чувствовал ее взгляд.

У пристани встретился председатель. Неодобрительно спросил:

— Загулял?

— Да нет.

— А то хуторяночка твоя сильный самогон мастерит. Три раза штрафовали, си-и-ила. Не пробовал?..

Допоздна он ходил с председателем на моторке. Вернулся на хутор в час ночи.

Пока он мылся, Катре, стоя с полотенцем в руке, медленно говорила:

— Гадалка наворожила: первый встретится — большая дорога и разлука; и второй — большая дорога и разлука; а третий…

— Врет твоя гадалка, — сердито сказал он, только чтобы заставить ее замолчать.

Смотря на него темными глазами, без усмешки, а серьезно, печально даже, она ответила:

— Нет, что ты?! В Березовке ворожили, после войны… Потом я в Клайпеду ездила к хорошей гадалке; та слово в слово: первый встретится — большая дорога и разлука, и второй…

Он отшвырнул полотенце и, стуча сапогами по чистому полу, пошел к столу.

Когда он сел, Катре спросила:

— Налить? У меня своя…

На дворе скулила Голубка; как бы плакала, захлебываясь слезами.

— Давай, если не жалко.

Она скрылась в чулане. Вернулась с пыльной бутылью в руках. Тщательно вытерла граненый стакан и наполнила его. Самогон пах сивухой и тоже рыбой, как все тут.

Наливала она тонкой струйкой, долго, и при этом стояла очень близко. Что-то в самой ее позе, покорной, застывшей, в выражении лица делало ее такой жалкой, что он отвернулся.

Катре закрыла ставни; собачий лай отдалился, но стал еще надрывнее.

— Спел бы… — попросила Катре.

— С какой радости?

— И то… Ты высокий, красивый, поляки говорят — файный. Волос мягкий, русый, глаз черный; бесхвостый петух громче всех кукарекает, а хвостатому к чему?..

Она убирала со стола, стелила. Прислонилась к стене и сказала:

— Отдыхай!

Проснулся Карвялис утром от близкого выстрела. Послышались шаги, шум чего-то брошенного на пол. Он поднялся и выглянул из-за перегородки. У дверей лежала лиса. На морде зверя запеклась сукровица; Катре всадила заряд чуть ли не в упор. Пол был закапан кровью.

Карвялис вышел во двор. Голубка бросилась к нему, виляя задом. Он заглянул в конуру. Оттуда доносились запахи соломы, гниющего дерева и еле уловимый запах только народившихся щенков, молока, материнского тепла. Голубка тоже просунулась внутрь конуры и скулила; объясняя что-то свое, тыкалась острым носом в гнилую солому, перерывала ее лапами, будто щенки могли спрятаться за подстилкой.

— Утопила я их, — сказала Катре, подходя к сараю.

Собака то залезала в конуру, то бросалась в ноги.

— Нятейсингай![3] — сказал Карвялис по-литовски; почему-то ему вспомнилось это слово, перенятое в Вильнюсе от Лиды.

— Нятейсингай? — Катре усмехнулась. — Я, что ли, придумала щенков топить?

Он пошел прочь со двора.

— Меня бы пожалел вместо собаки, — сказала Катре вслед. — Я, милый, тоже живая…

Всегда за воротами в воображении возникало одно и то же: он с отцом; отец поет песню, слова не вспоминаются — ни слова, ни мотив, и все-таки он явственно слышит ее.

Отойдя от хутора, Карвялис подумал о Лиде: «Была бы ты как все…» Тряхнул головой, отгоняя зряшные мысли, и зашагал быстрее.

До обеда он работал. К половине третьего, когда он закончил отладку мотора, пришел председатель. Карвялис дернул шнур. Мотор завелся с первого раза. Минуту они оба прислушивались к двигателю.

— А так бы в металлолом, — сказал Карвялис.

— Верно. — Председатель достал из брезентового портфеля сало и давешнюю бутылку.

Мотор работал надежно и ровно, и Карвялис, прислушиваясь к нему, всем существом сознавал, что в этом мире он кое-что понимает, даже больше, чем другие, а тот… птичий, что ли, мир — впервые он отыскал верное слово… к чему он?

— Остался бы… — предложил председатель, наливая в пластмассовые стаканчики водку. — Работа сытная, невесту подыщем; девицы у нас добрые, гладкие.

Карвялис молчал. Вдруг он вспомнил свою модель «С-118», двухсветный зал лаборатории и прикинул: «Ставить на автоматику будет труднее всего. Верно, они уже начали там».

Он отрицательно покачал головой и вслух сказал:

— С чего зимовать тут, чудак человек? С какой радости? — повторил он. Вспомнил о Лиде и добавил — Чего загадывать.

Про себя он подумал: «А вдруг она со мной? Туда…»

6

К пристани близ орнитологической станции Карвялис причалил ровно в семь.

Лида ждала и сразу спрыгнула в лодку.

Он пошел наискосок, через камышовые заросли, знакомым узким проходом. Лида стояла на носу, покачиваясь от быстрого хода лодки и постепенно утихающей зыби. Камыши, мокрые после утреннего волнения, били ее по плечам наотмашь и, отклоняясь в сторону, оставляли на свитере серые, почти черные полосы.

Зыбь слабела. За камышами Карвялис сбавил ход. Над стылой водой поднимались стайки уток, беспокойных перед отлетом.

Лида повернула к нему голову и> стояла — высокая, легкая, такая, что странная неприязнь, возникшая было в нем, сменилась другим чувством: восторгом, а может быть, страхом перед неизбежной разлукой.

— Села бы, — сказал он.

Лида послушалась. Ей было холодно, и она вся сжалась, обняв себя руками накрест и пригнувшись к коленям, Теперь она снова стала как девочка. Ему захотелось погладить ее и подумалось, что волосы у нее, должно быть, мягкие, теплые.

— Подойди! — попросил он.

Она послушно переступила через две скамьи и села напротив, в той же позе, обняв себя накрест.

Нос лодки всхлипнул, отрываясь от воды.

— Волна здорово бьет. — Он прислушался к работе мотора и сказал еще: — Председатель собирался в утиль.

— Вы отремонтировали? — спросила она.

— Кому еще…

Он протянул руку и кончиками пальцев притронулся к ее плечу:

— Мокрая как мышь. — Скинул куртку и бросил ей на колени.

Чтобы скорее согреться, Лида пригнула голову к коленям и, повернув лицо, смотрела на него снизу вверх.

— Тепло? — Он еще раз коснулся ее плеча и не сразу отвел руку.

Небо потемнело. Впереди зажегся маяк — длинная вспышка света и темнота, снова длинная вспышка света.

Слева короткими вспышками отозвался другой маяк.

Сквозь надвигающуюся ночь между маяками над самой водой возникло нечто вроде световой нити; казалось, если протянуть руку — тронешь эту нить.

На поверхности залива еще лежал красноватый тусклый отблеск заката; лодка остановилась, словно вмерзла в залив. В тишине слышался шепот Лиды, шелест камыша и почти неразличимые, но частые всплески: утки садились на воду и засыпали, тоже как бы вмерзали.