Александр Шаевич – Маршрут отхода (страница 9)

Прошло двадцать два месяца.

Лиам не повернулся от окна.

— Майя когда-нибудь тебе что-нибудь присылала? — спросила Клэр.

— Что?

— Что угодно. Письмо. Посылку. Накопитель. Связку ключей. Она что-нибудь оставила здесь, когда приезжала? Ты говорил, что она однажды приезжала.

— Я этого не говорил.

— Ты сказал это в 2019-м на парковке в Честерфилде. И выглядел довольным. Я запомнила, потому что ты никогда ничем не бывал доволен.

Он постоял ещё немного.

— Нет. Ничего не присылала. Прислала сообщение про мошкару. Больше сюда не приезжала.

— Хорошо.

— Она ранена?

Клэр помолчала.

— Не знаю.

Она ушла вскоре после десяти.

Отказалась ехать к дороге на пикапе.

Фонарь тоже не взяла: человек с фонарём, спускающийся по дороге, сообщит всей долине, сколько времени он где-то провёл и откуда вышел.

Клэр сказала это в дверях совершенно будничным тоном.

Потом услышала саму себя — здесь, в его доме, объясняющую это ему, — и замолчала.

— Извини.

— Всё нормально.

— Нет. Ты забыл меньше, чем я.

Она надела пальто.

— Фотографии остаются. Все одиннадцать. Под солью номер. Он будет действовать одиннадцать дней. Потом перестанет. Не звони с расстояния меньше сорока миль отсюда.

— Клэр.

Она ждала.

Лиам понял, что нужной фразы у него нет.

А она будет стоять в дверях в мокром пальто, пока он либо не найдёт её, либо окончательно не поймёт, что её нет.

И облегчать ему задачу Клэр не станет.

И это было проявлением привязанности, а не её отсутствием.

— Ничего, — сказал он.

— Нет, — согласилась она. — Ну что ж.

Она один раз, коротко, коснулась его руки выше локтя.

Потом вышла под дождь и без фонаря пошла вниз.

Лиам остался в дверях и ещё четыре или пять минут слушал её шаги.

После второй решётки для скота он уже ничего не слышал.

Так и должно было быть.

Он отметил это.

Два часа Лиам не прикасался к фотографиям.

Почистил печь.

Наполнил ёмкость водой на утро.

Сел за ноутбук и второй раз просмотрел материалы Нейсмита.

Все четыреста шестьдесят кадров.

Ничего нового не нашёл.

Он и до начала знал, что не найдёт.

Потом снял лампу с полки, поставил на стол, сел и снова положил два снимка рядом.

В третий раз.

Он ничего не искал.

Именно об этом впоследствии он будет вспоминать — в разные часы, в разных местах.

О том, что перестал работать.

Просто смотрел на сестру, идущую через двор.

И именно тогда, когда он уже ни от чего не защищался, это пробралось внутрь.

Её левая рука не двигалась.

Правая двигалась так, как двигается рука человека при ходьбе: вперёд, назад, снова вперёд. На втором снимке она вышла вперёд вместе с шагом.

Левая оставалась у бедра, полусжатая.

Запястье чуть развёрнуто так, что тыльная сторона кисти смотрела немного вперёд, а не внутрь.

Между двумя кадрами рука вообще не изменила положения.

Когда Майе было одиннадцать, она свалилась с верхушки стены за школой в Киркби.

Выставила руку — потому что именно это человек и делает.

Сломала четвёртую и пятую кости с этой стороны.

В больнице, которую в том году закрывали, их сложили плохо.

Весной пришлось ломать и вправлять заново уже в другой.

Почти две четверти она проходила в гипсе и использовала его главным образом как средство освобождения от физкультуры.

Потом рука работала нормально.

Делала всё, что должна делать рука.

Только перестала раскачиваться при ходьбе.