Александр Шаевич – Маршрут отхода (страница 1)
Александр Шаевич
Маршрут отхода
Глава первая — Пять недель погоды
Самки оленя всё это время спускались со склона одной и той же тропой — через мокрую землю над ручьём, потом по старой торфяной дороге к берёзам. Так было с тех пор, как он здесь поселился.
Но последние пять недель они проходили на двести метров восточнее.
Лиам заметил это ещё в сентябре и списал на гон. С середины месяца на Глас-Бейнн ревели самцы, а ниже Ардврека держался здоровенный олень с одиннадцатью самками и скверным характером. В такое время стадо меняло привычные маршруты. Неделю ходило иначе, потом возвращалось обратно. Это было одним из немногих вещей в поведении оленей, на которые можно было положиться.
Гон закончился. Последний рёв Лиам слышал девятого числа.
А сегодня утром, когда в тени у стены ещё держался иней, а озеро лежало ровное и серое на все четыре мили до дороги, самки снова спустились со склона на двести метров восточнее и пошли вдоль берёз, подняв головы.
Лиам долго наблюдал за ними из дверей сарая, держа в руке остывающую кружку.
Потом вернулся внутрь и закончил ворота.
Он делал их для Кэмеронов из Инчнадамфа — пятиперекладинчатые, из лиственницы, взамен тех, что в августе снёс грузовик. Заготовка уже девять дней лежала на козлах: Лиам ждал каретные болты от торговца из Дингуолла, который дважды обещал доставку. Во вторник болты наконец пришли.
Он установил диагональную распорку, проверил её линейкой, потом ещё раз на глаз, поставил болты, утопил головки. Всё заняло сорок минут, и всё это время он ни о чём не думал.
Однажды Майя спросила, чем он здесь занимается.
Он рассказал.
Она выслушала его с той полной сосредоточенностью, с какой умела слушать, а потом сказала, что, насколько ей удалось установить, он проехал четыреста миль, чтобы делать ворота людям, у которых ворота уже есть.
Она стояла именно в этой комнате. Прислонилась к дверному косяку с кружкой чая — почти так же, как час назад стоял у двери он.
Она говорила совершенно серьёзно.
И одновременно смеялась над ним.
Оба эти состояния каким-то образом уживались в ней одновременно — и именно этого он никогда не мог объяснить другим.
Лиам разложил инструменты по своим местам, смёл стружку в угол и вышел.
Дом стоял на уступе примерно в трёхстах футах над озером. Позади поднимался склон, с трёх остальных сторон местность хорошо просматривалась.
Он выбрал это место не поэтому.
По крайней мере, он говорил себе, что не поэтому.
Он купил его потому, что дом стоил дёшево, а хозяин хотел завершить сделку за девять дней и не задавал никаких вопросов.
И если Лиам сразу заметил, что дорога от шоссе до дома на протяжении мили с четвертью полностью просматривается, а с уступа можно уйти пешком двумя маршрутами, не пользуясь дорогой, — то заметил это примерно так же, как обычный человек замечает цвет автомобиля.
Он пошёл вверх по склону.
Но не туда, где проходили олени.
Лиам двинулся в противоположную сторону — вдоль ручья, обогнул сзади небольшой утёс, где обычно сидели вороны, и вскоре после двух вышел на склон сверху.
Лёг в вереск, достал старый Zeiss, купленный в магазине в Дингуолле за двести сорок фунтов, и в течение часа десяти минут наблюдал за собственным домом.
Всё выглядело как положено.
Из трубы шёл дым.
Пикап стоял там, где он его оставил.
Дверь сарая была приоткрыта примерно на два фута — весной сломалась защёлка, а он так и не починил её.
Потом Лиам перевёл оптику на местность внизу и начал просматривать её участок за участком, по сетке — так, как восемнадцать лет назад его учил делать это в лесу в Хэмпшире валлиец, выкуривавший по девяносто сигарет в день и умерший в пятьдесят один.
На третьем проходе он нашёл.
В двухстах тридцати метрах восточнее оленьей тропы, на краю торфяного провала, где земля резко уходила вниз, образовался естественный навес из старого вереска и подмытого дёрна.
Место было очень хорошее.
Никакого постороннего цвета.
Никаких очертаний.
Ничего не срезано.
Из дома его не существовало.
С озера его не существовало.
А с того места, где лежал Лиам, оно выглядело как тень, которая была на два оттенка неправильнее окружающих теней и за целый час не сдвинулась вместе со светом.
Он наблюдал ещё сорок минут, чтобы убедиться, что там никого нет.
Потом спустился.
Тот, кто здесь работал, тщательно позаботился об очевидных вещах.
Никакого мусора.
Ни сигаретного пепла, ни еды, ни бумаги.
Даже мочились не ближе чем в тридцати метрах от позиции. Значит, среди бела дня отходили от укрытия, чтобы сделать это.
Значит, были уверены, что за ними никто не наблюдает.
Что было вполне справедливо.
За ними действительно никто не наблюдал.
Но с землёй они обращались менее аккуратно.
Вереск под навесом был примят на участке чуть меньше двух метров длиной и около метра шириной.
И примят давно.
Если на вереске полежать один раз, через три-четыре дня он поднимется.
Этот стал жёстким, древесным, побледнел и уже не собирался распрямляться.
В двух местах локтями протёрли торф до более тёмного слоя.
А по краю провала шёл гладкий желобок шириной около четырёх дюймов — туда много раз ставили какой-то предмет, двигали, снова ставили и снова двигали.
Лиам положил локти точно в оставленные углубления, лёг и посмотрел вперёд.
Дом оказался в центре поля зрения, словно его специально туда поставили.
Дверь.
Сарай.
Дорога.
Карман внизу, где подъездная дорога выходила на шоссе.
И четыре мили самого шоссе — на запад к Лохинверу и на восток к повороту на Инчнадамф.