Александр Шабынин – Ведьма поневоле. Тайга (страница 5)
— Ладно. Бери. Но это ужас какой-то... Нож... Огниво... Мы что, на войну едем?
— Мы едем в зону повышенной сложности, — буркнула я, отдавая нож продавцу на кассу. — Лучше иметь и не нуждаться, чем нуждаться и не иметь.
Мы вышли из магазина с пакетом, в котором лежали: нож (я спрятала его поглубже, чтобы мама не нервничала), огниво, хороший фонарь на лоб, моток паракорда и тот самый фильтр. Плюс пара комплектов термобелья, которое реально греет, а не просто «красивое с начесом», но при этом абсолютно бесполезное.
Мама шла рядом, прижимая к себе пакет с шампунями и влажными салфетками. Она выглядела потерянной. Ей казалось, что мы сошли с ума (вернее не мы, а конкретно я).
А мне казалось, что я наконец-то надела правильную броню.
Впереди был Красноярск. Енисей. И неизвестность.
Но теперь у меня был нож. И это странным образом успокаивало. Как будто я сохранилась перед входом в темную пещеру.
Вставать в четыре утра — это преступление против человечества. Организм в это время находится в режиме гибернации, и попытка его запустить напоминает старт двигателя в мороз минус тридцать: всё скрипит, сопротивляется и глохнет.
Мы выползли в прихожую, как зомби. Свет лампочки резал глаза. Чемоданы стояли у порога, как немые стражи, готовые конвоировать нас на этап.
Сашку будить не стали. Он спал, раскинувшись звездой на кровати, и пускал пузыри. Папа сказал, что сам ему всё объяснит, когда тот проснется. Соврет что-нибудь про срочную командировку или секретную миссию. Сашка поверит. В пять лет верить легко.
Прощание вышло... тягучим.
Папа стоял в дверях, опираясь плечом о косяк. В растянутой домашней футболке, бледный, с трехдневной щетиной. Он старался улыбаться, но улыбка выходила жалкой.
— Ну, девчонки... — сказал он и замолчал. Горло перехватило.
Мама тут же повисла у него на шее. Начала всхлипывать, шептать какие-то глупости про таблетки, про еду в холодильнике, про то, чтобы он не забывал мерить давление. Папа гладил её по спине, смотрел поверх её макушки на меня, и в глазах у него была тоска.
Мы стояли так минуту, две, пять.
Бабушка Вера уже обулась. Она стояла у лифта, демонстративно глядя на часы. Часы у неё были массивные, командирские, на широком ремне — не женский аксессуар, а тактический прибор.
— Аня, — сказала она наконец. Голос прозвучал как выстрел стартового пистолета. — Регистрация не резиновая. Опоздаем — пешком пойдешь.
Мама оторвалась от папы. Лицо мокрое, тушь потекла.
— Пока, пап, — я подошла, обняла его. Он был теплый и пах лекарствами и сном.
— Будь умницей, Маш, — шепнул он мне в ухо. — И приглядывай за ними. Ты у меня теперь... за старшего.
— Я знаю, пап.
Дверь захлопнулась. Щелкнул замок. Этот звук —
В аэропорту было… никак. Скучно. И это было прекрасно.
После того, что случилось в прошлый раз (когда поездка в Египет превратилась в адский квест на выживание), я ценила скуку. Я любила очереди на досмотр. Я обожала бубнящий голос диктора: «Пассажир Иванов, пройдите к выходу номер семь». Это была музыка нормальной жизни.
На этот раз телефон у меня никто не отбирал. Мама даже не заикнулась. Она, кажется, усвоила урок: лишать связи человека в XXI веке — это не воспитание, а саботаж.
Пока мы ждали посадку, я сидела на жестком кресле и скроллила экран. Но не ТикТок и не Инсту.
Я собирала данные.
«Красноярский край. Климат». «Тайга. Опасности». «Как развести костер из сырых дров». «Что делать при встрече с медведем».
Информации было много, и она не радовала. Клещи, гнус, болота, медведи-шатуны (хотя летом они вроде не шатуны, а просто медведи, но легче от этого не становилось). Я читала форумы выживальщиков, сохраняла карты в оффлайн-режим, качала справочники съедобных растений.
— Маша, не порть глаза, — вяло сказала мама, жуя какой-то резиновый круассан из буфета.
— Я качаю мануалы, мам, — буркнула я. — Чтобы мы не сдохли, если заблудимся.
Бабушка Вера одобрительно хмыкнула, не отрываясь от сканворда.
Полет до Красноярска прошел в режиме «телепортация». Я просто вырубилась сразу после взлета и открыла глаза, когда шасси коснулись бетонки. Четыре часа выпали из жизни.
А вот в Красноярске началось самое интересное. Нам предстояла пересадка на местный рейс до Енисейска. Я ожидала увидеть «Боинг» поменьше или какой-нибудь «Суперджет».
Ага. Разбежалась. На летном поле нас ждал... пепелац.
Это был Ан-24. Я погуглила название, пока мы ехали к нему в автобусе. Винтовой самолет, разработанный еще при царе Горохе... то есть в пятидесятых годах прошлого века. Он выглядел как экспонат из музея дизельпанка. Два пропеллера, крылья сверху, фюзеляж какой-то пузатый и трогательно-беззащитный.
— Мы на этом полетим? — спросила мама. Глаза у неё стали по пять рублей. — Он же... он же старый!
— Надежный, как автомат Калашникова, — отрезала бабушка Вера, бодро шагая к трапу. — Не дрейфь, Анька. Такие еще сто лет летать будут. Там ломаться нечему, одна механика.
Внутри пахло керосином и старой обшивкой. Кресла были узкие, иллюминаторы — круглые и мутные, как бутылочное стекло.
Когда двигатели завелись, самолет затрясся так, будто у него случился эпилептический припадок. Шум стоял такой, что разговаривать было невозможно. Можно было только орать.
— Пристегнитесь! — прокричала стюардесса — женщина необъятных размеров, которая в проходе помещалась с трудом.
Мы взлетели.
Я прижалась лбом к стеклу. Вибрация передавалась прямо в череп, зубы мелко стучали друг о друга.
Внизу проплывал город, мосты, дороги... А потом всё это кончилось. Резко, как будто обрезали текстуры.
И началась Тайга. Я видела пустыню. Она была желтой, бесконечной и мертвой. Она пугала своей пустотой.
Тайга была другой. Это было зеленое море. Бескрайнее, густое, темное. Миллиарды деревьев, сливающиеся в одну сплошную массу. Сверху казалось, что это мох на камне, но я знала — там, внизу, каждое «перышко» мха — это огромная ель или сосна высотой с пятиэтажный дом.
И посреди этого зеленого океана текла Река. Енисей. Он был не голубой, как на картах. Он был стальной. Темный, мощный, холодный. Он извивался, как гигантская змея, прорезая тайгу, и в его водах отражались тяжелые сибирские облака.
Красиво. Но жутковато. В пустыне ты хотя бы видишь опасность издалека. Здесь, в этой зеленой губке, может спрятаться что угодно. Армия орков, стая волков или избушка на курьих ножках. И ты не увидишь их, пока не наступишь.
— Смотри, Маша, — прокричала мама мне в ухо, стараясь перекрыть рев моторов. — Красота-то какая!
Я кивнула. Красота. Дикая, равнодушная красота, которой плевать на трех маленьких людей в дрожащей жестяной банке с крыльями. Мы летели в сердце этой зелени. В никуда.
И я чувствовала, как внутри меня тоже начинает дрожать какая-то струна. То ли от страха, то ли от предвкушения.
Енисейск встретил нас... своеобразно. Я ожидала чего угодно: снега в августе, ледяного ветра, медведей в ушанках на взлетной полосе. Но не этого. Термометр на здании аэровокзала (маленьком, синем, деревянном, похожем на сельский клуб) показывал плюс тридцать два.
— Ничего себе «север», — пробормотала я, отлепляя мокрую футболку от спины. — Тут жарче, чем в Хургаде.
Я покосилась на маму. Она стояла красная, взмыленная, сжимая в руке тот самый пакет, где лежали свитер с оленями и шерстяные лосины. В её глазах читался когнитивный диссонанс. Она явно чувствовала себя персонажем, который оделся в зимний сет брони перед входом на огненную локацию.
— Ничего, — сказала я философски. — Это Сибирь, мам. Тут погода как настроение у истерички. Сегодня плюс тридцать, завтра минус десять. Глядишь, твои лосины нас еще спасут.
Город оказался... странным. Словно кто-то нажал кнопку «Пауза» году так в 1985-м, да так и забыл отжать.
Мы ехали на такси по улицам, названия которых можно было угадывать с закрытыми глазами. Улица Ленина. Улица Кирова. Рабоче-Крестьянская. Если свернуть, наверняка будет Коммунистическая или Пролетарская. Фантазия у местных градостроителей работала строго в рамках партийной методички.
Дома были под стать названиям. Низкие, деревянные, почерневшие от времени и дождей. Они врастали в землю по самые окна, косясь на мир мутными стеклами. Зато наличники резные. Красиво, но тоскливо. Как на кладбище кораблей.
— Может, в гостиницу? — робко подала голос мама, когда мы протряслись по очередной колдобине. — Хоть душ принять, переодеться...
Бабушка Вера, сидевшая на переднем сиденье (как командир танка в люке), даже не обернулась.
— На том свете отдохнешь, Аня, — отрезала она. — У нас график. Паром ждать не будет. А автобус тем более.
Таксист, мужик лет пятидесяти с лицом, выдубленным ветром и суровыми сибирскими морозами, охотно кивнул.
— Это верно, — поддакнул он, ловко крутя руль. — Паром у нас по расписанию. А вы сами откуда будете? С Москвы, поди?
Машина у него была — отдельная песня. Старый, убитый вусмерть «Ниссан». Правый руль, велюровый салон, протертый до дыр, и иконки на торпеде вперемешку с монетками.
У меня дежавю случилось такое, что аж в глазах потемнело. Египет. Пустыня. Бедуины на своих пикапах. Тот же самый японский автохлам (с поправкой на местный колорит – там в основном пикапы), который доживает свой век в песках, ремонтируемый с помощью проволоки и такой-то матери. Те же иконки (только мусульманские четки), та же пыль в салоне, тот же запах бензина и старого железа.