Александр Шабынин – Ведьма поневоле. Тайга (страница 7)

— Спишь? — шепотом спросила мама.

— Нет, — так же тихо ответила я. — Слушаю концерт для перфоратора с оркестром.

Мама хихикнула. И от этого тихого смеха стало немного легче. Мы были здесь. Мы были живы. И завтра нас ждал новый квест.

Утро наступило внезапно и жестоко.

— Подъем! — гаркнула бабушка Вера.

За окном было серо. Туман висел такой, что соседнего дома не видно. Сырость пробирала до костей.

— Время не ждет, — бабушка уже стояла одетая, бодрая, как пионервожатая. — Дядя Миша — мужик ранний. Упустим — будем куковать здесь еще сутки.

Мы кое-как умылись ледяной водой из ржавого крана, натянули на себя вчерашнюю одежду (мама с тоской посмотрела на свои мятые платья) и вышли в туман.

Искать лодочника. Харона местного разлива, который должен перевезти нас через Стикс... то есть через Енисей. К ведьме. Или как ее там…

В моем представлении «пристань» — это что-то фундаментальное. Бетон, кнехты, может быть, даже полосатые будки и чайки, гадящие на головы туристам. Ну, или хотя бы деревянный настил на сваях.

Реальность оказалась проще и грубее.

— Пришли, — буркнула бабушка Вера, поправляя лямку сумки.

Мы стояли на глинистом берегу. Глина была жирная, рыжая, и следы в ней отпечатывались так четко, словно тут прошел динозавр, а не трактор «Беларусь».

Справа через реку (река называлась Большой Пит — бабушка сказала, но мне послышалось «Большой Пит-стоп», и я даже хмыкнула) был перекинут мост. Бетонный, скучный, явно новый. Он смотрелся здесь так же неуместно, как айфон в руках у неандертальца.

— Раньше тут деревянный был, — сказала бабушка, глядя на мост с неодобрением. — Скрипел, зараза, так, что зубы сводило. А этот... новодел. Души нет.

«Души нет, зато не рухнет», — подумала я, но промолчала.

Вместо причала на берегу валялись лодки. Именно валялись. Длинные, узкие корыта, похожие на консервные банки, вскрытые тупым ножом. Некоторые были перевернуты вверх дном, некоторые наполовину вытащены на берег и привязаны цепями к кривым корягам.

Возле одной из таких лодок копошился мужик в брезентовой штормовке, перепачканной мазутом так, что она напоминала камуфляж «городские развалины».

— Миха! — крикнула бабушка. Голос у неё включился на полную мощность, распугивая ворон на ёлках.

Мужик (вернее дед) выпрямился. Вытер руки ветошью. Обернулся.

На вид ему было лет семьдесят с хвостиком. Лицо — печеное яблоко, нос сизый с красными прожилками, а глаза... глаза веселые. Слишком веселые. Ярко-голубые, как весеннее небо, и абсолютно шальные.

— Верка! — заорал он, расплываясь в улыбке, от которой на лице собралось еще больше морщин. — Живая! А я уж думал, ты там в своей Москве от скуки померла!

Он двинулся к нам, раскинув руки для объятий. Бабушка Вера замерла, как статуя Командора, всем своим видом показывая: «Не лезь, убьет».

— И тебе не хворать, Михаил, — сухо сказала она, уклоняясь от поцелуя и подставляя щеку так, чтобы он ее не коснулся губами. — А я смотрю, ты всё на реке? Не угомонился?

— А чего мне сделается? — хохотнул дядя Миша. — Я как этот... водяной. Без воды сохну. А ты, гляжу, постарела, мать... А помнишь, как мы с тобой на танцах в клубе леспромхоза в семьдесят пятом...

— Не помню, — отрезала бабушка. — И тебе не советую. Мы по делу, Миша. Ты же в курсе? Лодка на ходу?

Дядя Миша осекся, но улыбку не убрал. Только в глазах что-то мелькнуло. Какое-то недоброе, оценивающее выражение. Он перевел взгляд на маму, потом на меня.

— А это кто ж такие? Дочка с внучкой? Ну, порода ваша, сразу видно. Кровь — не водица, а, Вер?

Он подмигнул мне.

— Здорово, малая. Как звать-то?

— Мария, — сказала я, глядя ему в переносицу. Старый трюк: смотришь человеку чуть выше глаз, и ему становится неуютно.

Но дяде Мише неуютно не стало.

— Мария... Хорошее имя. Сильное. Ну, грузитесь, барышни. Карета подана.

Мы побросали сумки на дно лодки, где плескалась мутная вода вперемешку с бензиновыми разводами. Лодка качнулась, звякнув цепью.

— А мы долго плыть будем? — спросила я, устраиваясь на жесткой деревянной скамье.

Дядя Миша, который в этот момент дергал шнур стартера, замер. Посмотрел на меня с наигранным сожалением.

— Плавает, деточка, дерьмо в проруби, — наставительно сказал он. — А моряки и речники — ходят. Запомни. Тайга ошибок в словах не любит.

Я закатила глаза. Ну конечно. Очередной хранитель древних традиций и морского сленга.

— Ладно, — сказала я. — Сколько нам идти?

— Часов пять, если мотор не подведет, — он рванул шнур. Двигатель — старый, коптящий японский «Ямаха» — взревел, выплюнув облако сизого дыма. — Река Лендаха — дама капризная. Мели, топляки. Держитесь крепче, чтоб язык не прикусить.

Мы отчалили. Ветер ударил в лицо. Лодка, задрав нос, понеслась против течения, подпрыгивая на волнах.

Пейзаж изменился мгновенно. Пока мы были на берегу, тайга казалась просто густым лесом. Но с воды... С воды это выглядело как бесконечная крепостная стена. Ели и кедры стояли стеной, нависая над водой. Корни, вымытые течением, торчали из обрывистых берегов, как скрюченные пальцы мертвецов, пытающихся выбраться из-под земли.

Вода в реке была темная, почти черная, цвета крепко заваренного чая. Бабушка говорила, это от торфа. Но выглядело так, словно в ней растворили тьму.

Я смотрела на воду и думала: если упадешь — никто не найдет. Течение подхватит, затянет под корягу, и всё. Game Over без права на респаун.

Дядя Миша сидел на корме, держась за румпель мотора. Он что-то кричал сквозь шум двигателя, смеялся, показывая рукой то на скалу, то на поворот реки. Пару раз он наклонялся ко мне и хлопал по плечу:

— Ну как, малая? Страшно? Это тебе не в смартфоне тыкать! Тут жизнь!

Мне не нравилось, как он меня трогает.

Нет, ничего такого. Просто дружеские хлопки. Но моя «чуйка», прокачанная в африканских песках, начала противно пищать где-то в затылке. У него были странные глаза. Когда он улыбался, рот растягивался, а глаза оставались холодными. В них не было веселья. В них был расчет. Как у скупщика краденого или у хищника, который прикидывает, хватит ли у жертвы сил сопротивляться.

«Глаза как дула автоматов», — подумала я. И тут же одернула себя. Паранойя, Маша. У тебя просто ПТСР. Дядька нормальный, просто деревенский балагур.

Но когда бабушка Вера, перекрикивая мотор, попыталась завести разговор о цели нашего визита, я снова напряглась.

— Мишка! — кричала она. — А как она там? Аксинья! Давно видел?

Дядя Миша сделал вид, что не слышит. Покрутил головой, прибавил газу.

— Что?! — проорал он. — Мотор орет, не слышу!

— Аксинья как?! — рявкнула бабушка ему прямо в ухо.

Он дернул плечом. Улыбка на секунду сползла с его лица, как плохо приклеенная маска.

— Живая была неделю назад! — крикнул он. — А что там сейчас — кто знает? Она ж... сама знаешь! Сами увидите! Скоро уже! Вон за тем поворотом Лендаха сужается, там пороги пойдут!

И снова засмеялся. Громко, раскатисто.

Мне стало жутко. Мы шли по темной реке, зажатой в тиски дикого леса. Нас вез человек, который мне не нравился. Мы ехали к женщине, которую все считали мертвой еще тридцать лет назад, и которая, судя по всему, была местным филиалом Бабы Яги.

Я посмотрела на маму. Она сидела, вцепившись в борта лодки побелевшими пальцами, и зажмурив глаза. Ей было страшно.

А мне было... любопытно. И холодно (капризная сибирская погода. Сегодня было уже градусов двадцать). Тайга дышала на нас сыростью. Это был не тот мир, к которому я привыкла. Здесь не работали законы физики из учебника. Здесь работали другие законы. Древние.

— Лендаха... — прошептала я, пробуя слово на вкус.

Звучало как заклинание. Или как имя древнего чудовища, которое спит на дне и ждет, когда мы проплывем над ним.

Дядя Миша на корме вдруг перестал улыбаться. Он смотрел вперед, на воду, и лицо его стало жестким, сосредоточенным.

— Держитесь! — рявкнул он. — Сейчас тряхнет!

Лодка врезалась в бурун, брызги полетели в лицо ледяной шрапнелью.