Александр Шабынин – Ведьма поневоле. Тайга (страница 6)
Удивительно. Ты летишь пять часов на север, а попадаешь в то же самое место, только декорации сменили с желто-серого песка на зеленую тайгу. Видимо, у бедности и бездорожья везде одно лицо.
— Из Москвы, — буркнула мама.
— О, москвичи! — обрадовался водила. — А правда, говорят, у вас там плитку каждый год перекладывают? И деньги лопатой гребут? А вот скажите, почем у вас сейчас...
— Следи за дорогой, уважаемый, — вдруг сказала бабушка Вера спокойным голосом, но с такой интонацией, от которой хочется встать по струнке. — А то мы сейчас, а в кювет улетим. Нечего тут в чужой карман заглядывать.
Мужик поперхнулся, покосился налево. Встретился взглядом с бабушкой. И заткнулся. До самой переправы ехали молча, только подвеска гремела, пересчитывая ямы.
Возле реки стало чуть прохладнее. Самую малость. Енисей дышал сыростью и какой-то первобытной мощью. Вода была темная, тяжелая, несла на себе мусор, ветки, какие-то бревна.
Мы выгрузились. Таксист, получив свои деньги, рванул с места так, будто вез радиоактивные отходы и хотел побыстрее от них избавиться.
Паром полз с того берега медленно, лениво. Ржавая баржа, толкаемая закопченным катером.
— Ждать долго? — спросила я, садясь на чемодан.
— Час, не меньше, — определила бабушка, глядя на реку прищуренным глазом. — Пока разгрузятся, пока погрузятся...
Мы переправились. Правда с задержкой минут на тридцать. Ждали какую-то машину с мигалкой. Местные боссы, не иначе.
Ну, а потом начался настоящий ад. Автобус. Оказалось, что до нашей цели (точнее, до поселка Брянка, от которого еще плыть на лодке) ходит древний «ПАЗик». И ходит он два раза в сутки. Утром и вечером.
Мы опоздали на утренний на двадцать минут.
— Следующий в пять, — сообщила толстая тетка в кассе, которая выглядела так, будто она лично этот автобус толкает.
Три часа. Три часа на жаре, на раскаленном асфальте, в окружении слепней размером с воробья. Слепни были наглые, они не боялись ни маминого «Москитола», ни моих проклятий. Они жрали нас заживо.
Мама сидела на скамейке под навесом, обмахиваясь журналом, и выглядела так, словно сейчас заплачет. Лицо у неё пошло красными пятнами, прическа (та самая, которую она еще в Москве тщательно укладывала феном) превратилась в мокрое гнездо.
Бабушка Вера сидела рядом, с абсолютно невозмутимым видом (ну да, она ж вроде как родом из этих мест). Ей, конечно, тоже было жарко, я видела капли пота на лбу, но она терпела. Сидела и смотрела на дорогу.
А я ходила кругами. Пинала камешки. Дежавю. Только мальчика с козами не хватает. Вокруг была тайга. Она подступала прямо к асфальту. Плотная, темная стена. Оттуда тянуло запахом хвои и прелой листвы.
Я достала телефон. Связи не было. «Только экстренные вызовы».
— Добро пожаловать в оффлайн, Маша, — сказала я сама себе. — Здесь нет вай-фая. Здесь есть только гнус и ожидание.
Когда из-за поворота наконец показался пыльный, рычащий «ПАЗик», я была готова расцеловать его ржавый бампер.
Нам предстояло еще три часа тряски. Но это уже был хоть какой-то движ, а не тупое топтание на месте. Движение навстречу… ведьме. Хорошо это или плохо… вскрытие покажет.
Автобус «ПАЗ» — это не средство передвижения. Это пыточная камера на колесах, сконструированная инженером-садистом, который ненавидел людей. Он держался на честном слове, синей изоленте и матерных заклинаниях водителя.
Народу набилось прилично. Суровые мужики с рюкзаками, тетки с ведрами (зачем им ведра в автобусе?), какие-то молчаливые старики. Все сидели с каменными лицами, словно трястись три часа по грунтовке — это их ежедневная медитация. Стоя почти никто не ехал, и на том спасибо.
Мы заняли места в хвосте. Там трясло сильнее всего, зато можно было открыть форточку. Правда, толку от нее было ноль: в салон врывался не свежий воздух, а горячая пыль вперемешку с выхлопными газами.
Сначала всё шло относительно штатно. Мы просто ехали, подпрыгивая на каждой кочке так, что позвоночник сыпался в трусы.
А потом — глухой удар. Тук.
Водитель даже скорость не сбросил. Просто ругнулся сквозь зубы и поехал дальше.
Я посмотрела в заднее стекло. На серой ленте дороги осталось лежать что-то рыжее, пушистое. Лиса. Глупая, молодая лиса, которая решила перебежать дорогу не в том месте и не в то время.
— Господи, бедная... — прошептала мама, прижав ладонь ко рту.
Пассажиры даже голов не повернули. Для них это была не трагедия, а статистика. Минус одна единица лесной фауны. Бабушка Вера лишь почесала нос и буркнула:
— Сама виновата. Нечего под колеса лезть.
Я отвернулась. Мне вдруг стало тошно. Не от вида мертвой лисы, а от этого будничного равнодушия. Смерть здесь, в тайге, была такой же простой и обыденной, как и в пустыне. Просто щелчок пальцами — и тебя нет. Был моб, стал лут.
Через час началась вторая часть марлезонского балета.
Автобус чихнул, дернулся и встал. Из-под капота повалил густой белый пар.
— Приехали, — констатировал водила, глуша мотор. — Кипим.
В салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь шипением антифриза. Жара мгновенно усилилась. Солнце палило нещадно, превращая железную коробку автобуса в духовку. Плюс тридцать, полная загрузка, запах пота, каких-то беляшей или чебуреков и перегара от соседа слева.
Водитель полез под капот, гремя ключами. Прошло десять минут. Двадцать. Час.
Мы сидели, обливаясь потом. Мама обмахивала себя тем самым журналом, который уже превратился в тряпку. Бабушка сидела неподвижно, как истукан, только губы шевелились — может, молилась, а может, материла отечественный автопром.
И тут, в этой, уже успевшей порядком надоесть, тишине, раздался звук. Он пришел издалека, из чащи леса, которая подступала к самой дороге.
У-у-у-у-у...
Протяжный, тоскливый вой. Не собачий. Собаки так не воют. В этом звуке была голодная тоска и холодная, расчетливая злоба. Меня передернуло. Резко, как от удара током.
Вместо зеленых елок я вдруг увидела желтые барханы. Вместо запаха хвои в нос ударил запах гнили и сухой земли.
Она где-то здесь. Она пришла за мной. Она не умерла тогда, в январе. Такие твари не умирают, они просто меняют скин и переходят на новый уровень.
Руки затряслись. Зубы выбивали дробь. Я вцепилась в спинку переднего сиденья так, что чуть не поломала ноготь. Дыхание перехватило.
— Маша? — мамин голос донесся откуда-то издалека, как через стенку.
Она увидела. Она поняла. Мама, с тех самых событий, всегда чувствовала, когда меня накрывает «эхо войны». Она даже не стала ничего спрашивать. Просто придвинулась вплотную, обняла меня за плечи и прижала к себе. Сильно, надежно. Её рука начала гладить меня по голове — ритмично, успокаивающе.
— Тише, тише, — шептала она мне в макушку. — Это просто волк. Он далеко. Мы в автобусе. Мы в «танке». Я с тобой.
Её запах — духи, смешанные с потом и дорожной пылью — перебил фантомный запах пустыни. Я уткнулась носом ей в плечо, глотая слезы, которые внезапно подступили к горлу.
Отпустило меня минут через десять. Как раз к тому моменту, когда водитель, грязный по уши, захлопнул капот и торжествующе рыкнул:
— Заводись, паскуда!
И «паскуда» завелась. До райцентра мы добрались уже в темноте. Ни о каком дяде Мише речи быть не могло. Ночью на реке делать нечего, если ты не контрабандист и не самоубийца. Городок (хотя это громко сказано — скорее, разросшаяся деревня) спал. Фонари горели через один, собаки брехали из-за высоких заборов.
— Где ночевать будем? — спросила мама, озираясь по сторонам. Мы стояли на пыльной площади, выгрузившись из автобуса.
— В «Уюте», — сказала бабушка Вера, указывая на двухэтажное деревянное здание с покосившейся вывеской. Буквы «У» и «Т» отвалились, осталось только «Ю...».
Это было единственное место, отдаленно напоминающее гостиницу. Или ночлежку. Или декорацию к фильму ужасов.
Администраторша, сонная тетка в бигудях, выдала нам ключи от единственного свободного номера (прикол… у них тут еще и аншаг).
— Вода только холодная, — предупредила она, зевая. — Туалет в конце коридора. Не шуметь.
Номер оказался конурой. Две узкие кровати с панцирными сетками, тумбочка и окно, занавешенное марлей (от комаров, наверное). Пахло старой пылью и дихлофосом.
— Я сплю здесь, — бабушка Вера безапелляционно кинула свою сумку на кровать у окна. — А вы уж там как-нибудь валетом.
Спорить сил не было.
Это была ночь испытаний. Кровать скрипела при каждом вдохе. Матрас был бугристый, словно набитый картошкой. Мы с мамой втиснулись на узкое ложе вдвоем. Было жарко, тесно и неудобно.
А через десять минут бабушка Вера захрапела.
Это был не храп. Это был рев двигателя того самого Ан-24 на взлетном режиме. С переливами, с присвистом, с басовыми нотами.
Я лежала, глядя в темный потолок, по которому ползала одинокая муха, и думала, что отель «У погибшего альпиниста» по сравнению с этим — пятизвездочный «Хилтон».