Александр Шабынин – Ведьма поневоле. Тайга (страница 2)

— Поедешь, — тяжело уронила бабушка. — И Машу возьмешь.

— Что?! Зачем Машу?!

— Потому что она так велела. «Внучку и правнучку». Иначе, говорит, не уйду. А если ведьма уйти не может... сама знаешь, что бывает.

Я замерла у щели, забыв прожевать кусок пирога с яблоком.

Ведьма?

Они что, серьезно?

— Мама, ты в своем уме? — зашипела мама Аня. — XXI век на дворе! Какие ведьмы? Какая Аксинья? Это все твои суеверия дремучие! Ты пятьдесят лет назад из своей дурацкой деревни свалила. Забудь! У Маши школа через месяц, у Дениса обследование! Денег нет даже на билеты!

— Деньги я дам, — сказала бабушка. Судя по звуку, она хлопнула ладонью по столу. — Гробовые свои отдам. А поехать надо, Анька. Надо. Не ради неё. Ради нас. Если она проклянет перед смертью... мы тут все загнемся. И Денис твой первый.

Я прижалась ухом к косяку. Пазл в голове складывался криво, со скрипом, но картинка выходила жуткая.

Умирающая прабабка в тайге. Ведьма. И мы должны ехать к ней, чтобы... чтобы что? Чтобы она нас не прокляла?

В комнате заворочался проснувшийся папа.

— Аня? — позвал он хриплым спросонья голосом. — Кто там пришел?

На кухне мгновенно стихли.

— Это мама зашла! — крикнула мама Аня фальшиво-бодрым голосом. — Сейчас чай будем пить!

Я отпрянула от двери и плюхнулась обратно за компьютер. Сашка уже доедал пирог, перемазавшись в масле.

— Вкусный, — сообщил он. — А чего они там ругаются?

— Рецепт обсуждают, — соврала я. — Секретный ингредиент ищут.

На экране монитора мой паладин всё ещё лежал мертвым посреди виртуального поля.

Похоже, мой квест только начинается. И на этот раз графика будет слишком реалистичной.

За стеной бубнили.

Знаете этот звук, когда соседи включили телевизор на среднюю громкость, и ты слышишь интонации, но не разбираешь слов? Вот так они и ругались. Только это был не сериал про ментов, а реалити-шоу «Семья Кузнецовых в кризисе».

Бабушкин голос — низкий, рокочущий, как работающий на холостых оборотах дизель. Она наступала. Давила авторитетом, возрастом, страхом.

Мамин голос — высокий, срывающийся на писк. Она оборонялась. Но как-то вяло, без маны, чисто на остатках здоровья.

Я сидела в наушниках, но музыку не включила. Это старый трюк: взрослые думают, что ты глухая тетеря в своем виртуальном мире, и теряют бдительность. Сашка, правда, ничего не замечал. Он увлеченно строил из «Лего» тюрьму для трансформера, приговаривая что-то на своем тарабарском. Счастливый человек. У него мир простой: есть плохие, есть хорошие, и хорошие всегда побеждают, если вовремя найти нужную детальку.

У меня с детальками было сложнее.

— ...ты не понимаешь! — долетел мамин вскрик, пробившись даже сквозь стену. — Это безумие! Тайга! Глушь!

— ...кровь не водица... — прогудел бабушкин ответ. — ...грех на душу... Денис твой...

Опять папу приплели. Это был запрещенный прием. Удар ниже пояса. Бабушка знала, что ради папы мама пойдет хоть на эшафот, хоть к черту на рога, хоть в тайгу к безумной родственнице.

Потом всё стихло. Резко так, будто кто-то выдернул шнур из розетки.

Дверь кухни скрипнула. Послышались шаги.

— Маша! — позвала мама.

Голос был ровный. Слишком ровный. Так говорят стюардессы, когда самолет падает в штопор, а они предлагают вам томатный сок и карамельку. «Сохраняйте спокойствие, мы просто немножко умираем».

Я сняла наушники, повесила их на шею.

— Я сейчас, — бросила я Сашке. — Следи, чтобы Мегатрон не сбежал.

На кухне пахло валерьянкой и остывшим чаем. Бабушка Вера сидела на своем месте, прямая, как палка, скрестив руки на груди. Вид у неё был победный, но какой-то мрачный. Как у генерала, который выиграл битву, но потерял половину армии.

Мама стояла у окна, спиной ко мне. Плечи опущены. Потом она повернулась. Натянула улыбку — ту самую, номер пять, «для детей и слабонервных».

— Машенька, садись, — она кивнула на табурет.

Я села. Положила руки на колени. Жду кат-сцену.

— Понимаешь, тут такое дело... — начала мама, тщательно подбирая слова. — У бабушки Веры, оказывается, есть мама. Твоя прабабушка. Представляешь? Мы думали, её уже нет, а она живет далеко-далеко, в лесу, на природе...

Она говорила со мной, как с пятилетней. «В лесу». «На природе». Ага, сейчас ещё про белочек расскажет и про то, как полезно дышать свежим воздухом.

— ...и она сейчас очень сильно заболела, — продолжала мама, заглядывая мне в глаза с надеждой, что я не буду задавать лишних вопросов. — Старенькая она очень. И ей хочется нас увидеть. Попрощаться. Это такой долг вежливости, понимаешь? Мы подумали... может быть, мы съездим? Ненадолго. Это как приключение. Посмотрим тайгу, реку Енисей...

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри закипает глухое раздражение. Не злость, нет. Усталость.

Почему взрослые всегда считают детей идиотами? Это какой-то встроенный баг в прошивке? После восемнадцати лет отключается модуль «память о детстве», и ты начинаешь нести чушь про «приключения» и «белочек», когда на самом деле речь идет о смерти, страхе и обязательствах?

Мама сделала паузу, ожидая реакции. Наверное, думала, я сейчас спрошу: «А там интернет есть?» или «А комары кусаются?».

— Мам, стоп, — сказала я.

Мама осеклась.

— Я не мелкая, — сказала я тихо, но твердо. — И мне не пять лет, как Сашке. Хватит со мной сюсюкать.

— Маша, я просто...

— Тебе напомнить январь? — перебила я.

Мама вздрогнула. В её глазах мелькнул испуг. Она не любила вспоминать январь. Никто не любил. Но я помнила.

— Я пила воду из лужи, мам, — сказала я, глядя ей прямо в переносицу. — Я видела, как людей убивают. Я знаю, как пахнет гангрена и как кричат, когда больно. Ты правда думаешь, что после всего этого мне нужно рассказывать сказки про «прогулку на природе»?

В кухне стало очень тихо. Даже холодильник, кажется, перестал гудеть, прислушиваясь. Бабушка Вера хмыкнула, но промолчала. В её взгляде промелькнуло что-то похожее на уважение.

— Мне тринадцать, — продолжила я. — Но по факту — мне уже лет тридцать, наверное. Так что давай нормально. Без «белочек».

Мама опустилась на стул напротив меня. Сдулась. Маска «заботливой наседки» сползла, и под ней обнаружилась просто усталая, испуганная женщина, которая не знает, что делать.

— Хорошо, — сказала она глухо. — Хорошо, Маша. Прабабушка Аксинья умирает. Она живет в глухой деревне, до которой три дня на оленях, образно говоря. И она требует, чтобы приехали мы с тобой. Иначе...

Мама запнулась.

— Иначе проклянет? — подсказала я.

Мама дернулась, как от пощечины.

— Ты подслушивала?

— Я слышала, — поправила я. — У нас стены картонные. И да, я слышала про ведьму.

Я перевела взгляд на бабушку Веру. Та сидела не шелохнувшись, как каменное изваяние.

— Это правда? — спросила я. — Она реально ведьма? Или просто бабка с характером, которая всех гоняет клюкой?

Бабушка Вера медленно кивнула.

— Люди разное говорят, Мария, — сказала она своим «дизельным» голосом. — Аксинья... она тяжелый человек. Сильный. В деревне её боятся. И уважают. Она лечила. И калечила, бывало, если кто со злом приходил. Кровь у неё... густая.

«Кровь густая». Звучит как диагноз. Гематокрит повышенный, что ли? Или это на их языке означает «маны много»?