Александр Шабынин – Ведьма поневоле. Тайга (страница 1)
Вероника Шабынина, Александр Шабынин
Ведьма поневоле. Тайга
Глава 1
Август — это как вечер воскресенья. Вроде бы ещё выходной, но ты уже чувствуешь этот неприятный холодок в животе: завтра понедельник. Завтра всё кончится.
На календаре в углу монитора светилось «2 августа». День ВДВ, кстати. Значит, у меня есть еще двадцать девять дней. Двадцать девять дней, пока меня снова не запихнут в форму, которая наверняка стала мала, не выдадут стопку пахнущих типографской краской учебников и не заставят делать вид, что мне интересна биология или контурные карты.
Седьмой класс. Звучит как приговор.
Я кликнула мышкой, отправляя своего персонажа в очередную самоубийственную атаку на вражеский форт. На экране расцвели пиксельные взрывы. Мой герой, закованный в броню паладин, нелепо дрыгнул ногами и рассыпался на лут.
— Ну и ладно, — пробормотала я. — Не очень-то и хотелось.
Кулер системного блока гудел натужно, как старый вертолёт. В комнате было душно. Окна открыты настежь, но московский воздух в августе — это не воздух. Это горячий бульон из пыли, выхлопных газов и плавящегося асфальта. В пустыне было жарче, да. Но там воздух был сухой и честный. Он убивал быстро. А здесь он просто медленно варит тебя заживо.
Дверь скрипнула. В щель просунулась взлохмаченная голова Сашки.
— Маш, — прошептал он. — А папа спит?
— Спит, — так же тихо ответила я, не оборачиваясь. — Не шуми. У него голова болит.
Сашка кивнул и на цыпочках пробрался в комнату. В руках у него был трансформер с отломанной ногой — ветеран диванных войн. Брат забрался на диван за моей спиной и начал что-то бубнить себе под нос, сталкивая робота с воображаемым противником.
Я свернула игру. На рабочем столе висела старая обоина — пальмы, море, голубое небо. Египет. Картинка из прошлой жизни. Надо бы сменить. Поставить что-нибудь мрачное, типа готического замка или руин постапокалипсиса. Чтобы соответствовало моменту.
Папа спал в соседней комнате. Я знала это, потому что сквозь тонкую стену панельки было слышно его дыхание — тяжелое, с присвистом. Иногда он начинал кашлять во сне, глухо и мучительно, и тогда я замирала, вцепившись в подлокотники кресла, и ждала, пока кашель стихнет.
Семь месяцев.
Врачи говорили: «Динамика положительная». «Организм молодой, справится». «Нужна реабилитация».
Ага. Справится.
Папа похудел на десять килограммов. Его любимые джинсы висели на нем мешком, и он подтягивал их ремнем на две лишние дырки. Он больше не ходил в офис. Он вообще редко выходил из дома, только до поликлиники и обратно. Сидел за ноутом на кухне, писал какие-то тексты за копейки, верстал сайты, брался за любую халтуру. Потому что деньги кончались быстрее, чем здоровье.
Я видела, как мама считает мелочь перед походом в «Пятерочку». Видела, как она замазывает тональником синяки под глазами. Как она плачет в ванной, включив воду на полную, чтобы мы не слышали.
Они думали, я не понимаю. Что я всё ещё та же Маша, которой можно сказать: «Всё хорошо, доченька, просто временные трудности», и она поверит.
Но я видела. Наш семейный корабль получил пробоину ниже ватерлинии, капитан ранен, старпом в панике, а мы дрейфуем куда-то в сторону рифов.
— Бдыщ! — сказал Сашка сзади. — Ты убит, Мегатрон!
Я вздрогнула.
В голове, как короткое замыкание, вспыхнула картинка. Не пиксельная. Настоящая.
Пустыня. Раскаленный песок. И горячее дыхание, пахнущее гнилым мясом.
Гиена была не похожа на тех, что показывают в мультиках про Короля Льва. Никаких глупых ужимок. Это была машина для убийства, сгусток мышц и ненависти. Я помнила, как блестели её глаза, как слюна капала прямо мне на шею. Глаза… Жёлтые, пустые. Глаза существа, которое не знает жалости, потому что в его мире жалость — это слабость. А слабость — это еда.
Я тогда не испугалась. Точнее, испугалась, но страх пришел потом. В тот момент было только странное, звенящее спокойствие. Время растянулось, как жевательная резинка. Я видела, как напрягаются мышцы на шее зверя, как с клыка капает слюна. Я знала, что умру. Вот сейчас. Через секунду.
Но я выжила. Камень в руке… Ой, да какой нафиг камень… если бы не Захар на вертолете, меня бы тут сейчас не сидело.
Я машинально потерла шрам на руке. Тонкая белая полоска. Память о том, что жизнь — хрупкая штука. Одно неверное движение — и всё, «Game Over». И никаких сохранений. Никаких «загрузить чекпоинт».
— Маш, ты чего зависла? — Сашка дернул меня за рукав футболки.
Я моргнула. Экран монитора снова стал просто экраном.
— Ничего, — я развернула кресло. — Думаю, как бы твоего Мегатрона починить. Может, синей изолентой?
Сашка просиял. Для него синяя изолента была универсальным средством от всех проблем. Жаль, что папу нельзя починить изолентой. И мамины нервы. И наш банковский счет.
В прихожей тренькнул звонок. Резко, требовательно.
Мы с Сашкой переглянулись. Гостей мы не ждали. Все, кто мог прийти, знали, что папа отдыхает, и старались не беспокоить.
— Я открою, — шепнула я, вставая.
В глазке виднелось что-то цветастое и объемное. Бабушка.
Я щелкнула замком.
— Привет, бабуль, — сказала я, пропуская её в квартиру.
Бабушка Вера (мамина мама) была как стихийное бедствие, только локального масштаба. Она ворвалась в прихожую, пахнущая улицей, пирожками и какими-то лекарствами. В руках у неё были два пакета, набитых так, что ручки врезались в пальцы.
— Привет, Машенька, — она чмокнула меня в щеку. Губы у неё были сухие и теплые. — Родители дома?
— Папа спит, — предупредила я, кивая на закрытую дверь спальни. — Мама на кухне, готовит.
— Спит... — Бабушка поджала губы, и её лицо на секунду стало жестким, совсем не привычным «бабушкиным». — Ну пусть спит. Ему надо.
Она не любила папу. Точнее, терпела. Считала, что он «непутевый» и «витает в облаках». Даже несмотря на то, что он сделал ради меня тогда, в Египте и Судане, любить она его больше не стала.
— Ба! — Сашка вылетел в коридор, забыв про конспирацию.
— Тише ты, индеец! — шикнула бабушка, но тут же расплылась в улыбке. Сунула ему в руки пакет. — На вот, пирогов напекла. С капустой и с яблоками. Несите на кухню, живоглоты.
Мы пошли на кухню. Мама стояла у плиты, помешивая суп. Увидев бабушку, она вздрогнула и уронила ложку. Звон металла о кафель прозвучал как выстрел.
— Мама? — голос у мамы дрогнул. — Ты чего без звонка? Случилось что?
Бабушка Вера поставила второй пакет на стол. Тяжело опустилась на табуретку, обмахнулась носовым платком. Вид у неё был... странный. Обычно она начинала с инспекции холодильника или критики маминой прически. А тут сидела, смотрела в окно, и пальцы у неё мелко дрожали.
— Маш, Саш, — сказала мама неожиданно твердым голосом. — Идите в комнату. Нам с бабушкой поговорить надо.
— Я есть хочу, — заныл Сашка, учуяв запах пирогов.
— Возьми пирожок и марш в детскую! — рявкнула бабушка. Так, что даже я подпрыгнула.
Мы схватили по пирогу (я с яблоком, Сашка с капустой) и ретировались. Но дверь в комнату я, конечно, плотно закрывать не стала. Оставила маленькую щёлочку.
На кухне звякнула посуда. Потекла вода из крана.
— Ну, говори, — глухо сказала мама. — Не томи.
— Письмо пришло, — голос бабушки был тихим, шелестящим. Совсем не похожим на её обычный командный тон. — Оттуда.
— Откуда «оттуда»? — не поняла мама.
— С Енисея. Из деревни.
Повисла пауза. Такая густая, что её можно было резать ножом, как тот пирог.
— Она жива? — выдохнула мама. В этом вопросе было столько неверия и ужаса, что у меня мурашки побежали по спине. — Мам, ты же говорила... ты говорила, она умерла лет тридцать назад!
— Я так думала, — отрезала бабушка. — Мы все так думали. Или хотели думать. А она, видишь... живучая. Как...
Бабушка не договорила. Словно побоялась произнести слово вслух.
— И что? — спросила мама.
— Помирает она, Аня. Совсем плохая. Телеграмму соседка прислала, с почты районной. Пишет: «Аксинья отходит. Зовет кровь родную. Приезжайте, если хотите успеть».
— Я не поеду, — быстро, почти истерично сказала мама. — Ни за что. У меня Денис, у меня дети, у меня работа... И вообще! Я её не знаю! Я её не помню! Сама езжай!