Александр Шабынин – Бедуинка поневоле (страница 21)

Стало холодно. Не просто прохладно, как летним вечером в Москве. Холод был резким, пронизывающим. Он пробирался под мое дурацкое синее платье, кусал за голые ноги, лез под футболку. Я обняла себя руками, пытаясь унять дрожь. Зубы выбивали дробь, и я боялась прикусить язык.

Женщины вокруг зашевелились. Они начали доставать какие-то тряпки, одеяла, кутаться сами и кутать детей. Мне никто ничего не предложил. Кто бы сомневался. Я сидела, дрожала и смотрела на звезды. Их было много. Миллионы. Они висели так низко, что казалось, можно достать рукой, если подпрыгнуть на ухабе. Красиво. Страшно красиво и абсолютно равнодушно.

Сколько мы ехали? Час? Два? Вечность? Мой внутренний хронометр сбился. Без часов и телефона время превратилось в абстрактную субстанцию. Телефон лежал в сейфе, а часы эти бородатые упыри отобрали почти сразу и выкинули куда-то в пустыню. Ага, пусть ящерицы местные, или кто тут вообще водится, в смарт-часах бегают. Круто. Зашибись.

Наконец, колонна начала замедляться. Джипы сбились в кучу, моторы зарычали тише, переходя на холостые. Мы въехали в какое-то ущелье – стены скал нависли над нами черными тенями, закрывая звезды. Пикап дернулся и встал.

– Yalla! – рявкнул кто-то снаружи.

Борт откинули с грохотом. Женщины посыпались наружу, как горох. Они подхватывали детей, узлы, баулы. Движения у них были отработанные, быстрые. Никакой суеты.

Я замешкалась. Ноги затекли так, что я их не чувствовала. В кузов заглянул мужик. Тот самый, бородатый, который меня сюда зашвырнул. Подсветил фонариком. Луч ударил мне в глаза, ослепляя. Он что-то сказал – коротко, грубо. Я не поняла, но интонация была ясна: «Вылезай, или я помогу». Угу. Лучше не проверять. А то так поможет, что… дальше лучше не думать.

Я кое-как перевалилась через борт и упала на камни. Колени подогнулись, и я проехалась ладонями по щебню. Больно. Почти до крови. Вокруг царил хаос. Люди разгружали машины. Какой-то чумазый пацан разводил огонь – прямо на земле, в ямке. Вспыхнуло пламя, ярко так, осветило усталые, пыльные лица.

Ко мне никто не подходил. Забыли, что ли? Похоже на то. Я стояла у колеса, поёживаясь от ночного холода, и не знала, что делать. Бежать? Ну да. Конечно. В темноту, в скалы, где можно сломать шею через метр? Кричать? Кому? Ноги замерзли, терпение лопнуло. Сколько можно тут торчать? Я набрала воздуха, чувствуя себя полной дурой.

– Hello? – вышло как-то сипло. – Anybody speak English? Эй! Please!

Никакой реакции. Вообще никакой. Бородатый (хотя они тут все бородатые) протащил мимо меня какой-то ящик, даже глазом не моргнул. Женщины, расстилавшие коврики у огня, тоже сделали вид, что оглохли. Ноль внимания. Полный игнор, как любила говорить мама. Я была для них пустым местом. Вещью. Бесполезной вещью, которую случайно прихватили с собой и теперь не знают, куда положить.

– I want go home… – прошептала я, чувствуя, как слезы к глазам подступают. Вообще странно, как еще не разревелась.

Ко мне подошел мальчишка. Тот самый, мой «крестник». Он выглядел уставшим. Грязная майка, джинсы висят мешком. Он посмотрел на меня снизу вверх, шмыгнул носом. Протянул руку. В ладони лежал кусок какой-то лепешки. Серый, черствый, в пыли.

– Khol, – сказал он.

– Что? – не поняла я.

Он ткнул лепешкой мне в рот.

– Khol. Eat.

Ешь. Он знал одно слово по-английски. Одно.

Ну конечно я взяла лепешку. Глупо отказываться. Она была твердой, как подошва. Но желудок, который я не слышала весь день (ну ему тоже не до того было), вдруг напомнил о себе. Причем очень настойчиво.

– Шпашибо… – буркнула я с набитым ртом.

Мальчик кивнул и убежал к костру. А я осталась стоять в темноте, грызть этот сухарь, понимая, что моя московская жизнь, с доставкой суши и безлимитным интернетом, осталась где-то в другой (далёкой-далёкой) галактике. Здесь был только холод, камни и люди, которым я была не нужна.

Когда они поели, атмосфера в лагере изменилась. До этого все были заняты выживанием: огонь развести, согреть воду, запихнуть в рот кусок лепешки. Теперь, когда животы набиты, а в кружках плещется крепкий, приторно сладкий чай (запах долетал даже до меня), пришло время политики. И политикой этой была я.

Главный – тот самый, с бородой лопатой и глазами бешеной собаки, – кивнул в мою сторону. Он сидел у костра, поджав ноги, и курил тонкую, вонючую сигарету. Дым поднимался вертикально вверх, к равнодушным звездам. Трое других мужчин, сидевших рядом, синхронно повернули головы.

Я сжалась у колеса «Тойоты», натянув на нос край платка. Мне хотелось стать невидимой. В играх есть такая способность – «стелс», когда ты сливаешься с тенью и враги проходят мимо. Тупо не замечают. Но в реальности стелс не работал. От слова совсем. Ну или у меня не прокачан. На фоне черных скал и желтого песка я, даже в этом синем балахоне, светилась как неоновая вывеска «Чужак».

У них там какой-то спор разгорелся. Сначала тихо. Спокойненько так. Без спешки. Один из бедуинов, худой, костлявый, с перебитым носом, тыкал пальцем в темноту – туда, откуда мы приехали. Он говорил быстро, размахивая руками. Я не знала языка, но тут и не надо быть полиглотом. Смысл угадывался безошибочно: «Брось её. Она проблема. За ней придут. Она нам не нужна».

Сердце ёкнуло. Бросить? Просто вот взять и бросить? С одной стороны, это была мечта. Свобода. Никаких бородатых мужиков с автоматами. Но я посмотрела в ту сторону, куда он показывал. Черная, абсолютная пустота. Холод, от которого зуб на зуб не попадает. Камни. И тишина, в которой шорох песка кажется шагами монстра. А если волки? Хотя какие, к черту, волки в пустыне? Шакалы? Скорпионы? Или я просто сдохну от обезвоживания через сутки? Свобода? Ага. Конечно. До меня дошло, что я боюсь этой свободы больше, чем плена. Там – верная смерть. Здесь – шанс. Ну такой, тоненький… Тоньше волоска. Но шанс.

Тут бородатый включился в разговор. Он говорил как-то медленно, лениво что ли? Вот слово какое-то… Как там его? А. Точно, вспомнила – вальяжно. Курил, выпускал дым через ноздри. Явно выделывался перед остальными. Он тут что-то типа мелкого босса. Хочу награжу, хочу казню. Под настроение. Худой не унимался. Спор накалялся. Голоса становились громче, резче. Казалось, еще секунда – и они начнут стрелять друг в друга.

И тут на сцену вышла моя «подруга». Та самая женщина, укушенная. Она вынырнула из темноты, как мстительный призрак, и затараторила, размахивая своей перевязанной рукой. Она кричала, тыкала в меня здоровой рукой, потом показывала на свою рану. Она требовала возмездия. Крови. Или чтобы меня просто вышвырнули за борт как паршивого щенка.

Я вжалась в колесо так, что болты впились в спину. Ну всё. Сейчас они решат, что баба права, и…

Бородатый медленно повернул голову. Посмотрел на неё. А потом, не вставая, просто размахнулся и ударил её наотмашь тыльной стороной ладони. Звук был громкий, неприятный. Женщина отлетела на песок, схватилась за лицо. Она не заплакала. Не закричала. Она просто вскочила и, сгорбившись, метнулась прочь, в темноту, к другим женщинам. Больше я её не видела.

Спор закончился. Аргумент Бородатого оказался весомым. Он что-то буркнул остальным, и те замолчали, уткнувшись в свои кружки. Решение принято. Пакет данных обработан.

Бородатый щелкнул пальцами, подозвав тем самым одного из бойцов – молодого парня в драной футболке «Real Madrid». Тот подошел, кивнул, выслушал приказ и ленивой походкой направился ко мне.

Я замерла. Парень присел передо мной на корточки. От него пахло потом и дешевым табаком. В зубах – зубочистка.

– You, – сказал он.

Я кивнула.

– You go with us, – продолжил он. Английский у него был уровня «Ландон из зе кэпитал оф Грейт Бритн», даже хуже. Слова он выплевывал по одному, как косточки. – No speak. No cry.

– Where? – прошептала я. – Where are we going?

Он нахмурился, подбирая слова в своей оперативной памяти.

– Big Sheikh. Mountains. He decide. – Он провел пальцем по горлу. Выразительно так. – You good – you live. You bad – finish.

Секир-башка. Капут. Game Over.

Доходчиво.

– I understand, – сказала я.

– Woman – shut up, – добавил он, видимо, вспомнив главный закон их джунглей. – Always shut up.

Он встал и ушел. Я осталась сидеть. Значит, меня везут к «Большому Шейху». К главному боссу уровня. И там будет суд. Ну что ж. Это лучше, чем сдохнуть под кустом от холода. Пока я жива, есть надежда. Мама с папой ищут. Они перевернут землю. Я знаю папу – он ленивый, но если его разозлить, он танк. А мама… мама вообще атомная война.

Главное – продержаться. Не отсвечивать. Быть «хорошей». Быть мебелью. Я натянула платок на лицо, оставив только щель для глаз, и попыталась уснуть. Земля была ледяной, камни впивались в бок, но усталость взяла свое. Организм просто выключился.

Утро наступило без предупреждения. Просто кто-то пнул меня по ноге.

– Yalla!

Я открыла глаза. Небо серое, мутное. Такого же пыльного оттенка, как и всё вокруг. Солнце еще не встало, но жара уже начинала прощупывать почву.

Лагерь сворачивался. Быстро, слаженно, молча. Никаких умываний, чистки зубов и кофе. Люди просто вставали, стряхивали с себя песок, закидывали вещи в машины и лезли следом.

Меня снова запихнули в тот же пикап. На этот раз «укушенная» села в другой угол, подальше от меня. Она не смотрела в мою сторону, но я прямо кожей чувствовала её ненависть.