Александр Шабынин – Бедуинка поневоле (страница 20)
Все они жаждали подробностей. Всем нужен был кусочек нашей беды, чтобы поохать, дать «ценный» совет и почувствовать себя причастными. Информационные стервятники.
Я сбросила один вызов. Второй. Пятый. А потом высветилось: «МАМА». Я замерла. Палец завис над красной кнопкой. Я не звонила ей. Я тянула до последнего, придумывая оправдания: «не хочу волновать», «у неё давление», «сначала найдем, потом расскажу». На самом деле я просто трусила. Я боялась признаться ей, что я – плохая мать, которая потеряла внучку. Но теперь молчать было нельзя. Она узнала. Новости распространяются быстрее вируса. Я нажала «Принять».
– Аня! – Крик из динамика ударил по ушам так, что даже водитель-египтянин вздрогнул. – Анечка, это правда?! Скажи, что это неправда! Скажи, что они врут!
Мама плакала. Она не говорила, она выла, захлебываясь словами.
– Мам, тихо… – Я прижала телефон к уху, стараясь не смотреть на Сашку. – Мам, послушай…
– Как ты могла?! Почему ты молчала?! Машенька… Господи, она же ещё такая маленькая! Где она? Что с ней?!
– Мы ищем, мам. Денис ищет.
– Денис?! А ты где?!
– Я еду в аэропорт. Я лечу домой. С Сашкой.
На том конце повисла тяжелая пауза. А потом маму прорвало с новой силой. Она кричала, обвиняла, требовала, молилась – всё в одну кучу. Я слушала этот поток боли и чувствовала, как внутри меня что-то черствеет… Даже не черствеет – каменеет. Я не могла плакать вместе с ней. У меня не осталось слез, только сухая, выжженная пустыня.
– Я всё расскажу дома, – жестко перебила я её, хотя раньше никогда с ней так не разговаривала. – Жди. Мы скоро будем.
И нажала «отбой». Потом, подумав секунду, включила «Авиарежим». Тишина. Благословенная цифровая тишина. И в это время мы как раз подъехали к терминалу. Обычно здесь толпятся туристы с чемоданами, но сегодня нас ждал сюрприз. Неприятный.
Прямо возле входа в аэропорт стояла толпа. Камеры, микрофоны на длинных удочках, штативы. Журналисты. Местные, европейские, может, даже наши. Как они узнали? Кто слил инфу? Хотя, о чем я спрашиваю. В Египте за сто долларов и мать родную продадут, не то, что списки пассажиров.
Полиция прикрепила к нам своего сотрудника, в качестве охраны. Ну, на всякий случай, который как раз сейчас и произошел. И вот этот самый охранник, сидевший на переднем сиденье, громко выругался по-арабски, увидев эту толпу «акул пера».
– Madam, don’t look, – сказал он, оборачиваясь. – Fast. We go fast.
Он выскочил первым, расталкивая репортеров, создавая коридор.
– No photo! No comment! – орал он.
Я практически на ходу выпрыгнула из машины. Сашку тащила за руку. Вспышки камер ударили в глаза, ослепляя. Вопросы посыпались со всех сторон, сливаясь в единый гул:
– Миссис Кузнецова! Это правда, что это был теракт? – Есть ли требования выкупа? – Почему вы уезжаете? Вы бросаете дочь? – Как вы оцениваете действия полиции?
Охранник настойчиво тянул меня за локоть к спасительным стеклянным дверям.
– Go, madam, go!
Я сделала шаг. Другой. Третий. А потом услышала звонкий женский голос – на чистом русском:
– Анна! Ваша дочь жива? Ходят слухи, что она погибла!
Я чуть не упала. Какого черта! Погибла?! Она в своем уме?! Они, что, уже её похоронили? Я остановилась. Резко, как вкопанная. Охранник дернул меня с такой силой, что чуть не вывихнул руку. От резкой боли я вскрикнула. Стукнула его кулаком по спине и вырвалась.
– Madam!
– Shut up! – рявкнула я на него.
Я повернулась к камерам. К этим пустым, холодным стеклянным глазам, жадным до сенсаций. Внутри меня поднялась волна – не истерики, а холодной, яростной решимости. Я, что реально хотела спрятаться? Я хотела убежать? От кого? Может от себя?
Черта с два. Хотели сенсаций? Получите – распишитесь! Молчание – это же подарок для тех, кто украл мою дочь. Молчание – это то, чего хочет Рашид и его начальство.
– Вы хотите знать правду? – громко спросила я. Голос дрожал, но звучал сильно. Я практически срывалась на крик. – Правда в том, что в Египте небезопасно. Весь этот треп про то, что туристам здесь ничего не угрожает – чушь собачья! И я живое тому доказательство! Правда в том, что мою дочь, мою Машу, двенадцатилетнюю девочку, похитили! Похитили средь бела дня, на глазах у полиции!
Толпа затихла. Камеры сфокусировались на моем лице.
– Власти врут, – продолжала я, глядя прямо в объектив ближайшей камеры с логотипом CNN. – Полиция врет. Врут все. Они провели абсолютно бездарную операцию. Они спровоцировали перестрелку, и они же упустили преступников! Моя дочь жива. Я это точно знаю! Мы нашли её кроссовок в горах. Но они ничего не делают! Они боятся за свой туристический сезон больше, чем за жизнь ребенка! Ну конечно… Что такое ребенок по сравнению с миллионами, которые они теряют!
Меня, что называется, «понесло». Я уже просто не могла остановиться. Слова вылетали из меня, как из пулемета. Я обвиняла. Клеймила позором. Называла вещи своими именами. Я видела, как бледнеет мой охранник, как переглядываются журналисты. Это был скандал. В прямом эфире. Второй по счету за сегодняшний день.
– Верните мне дочь! – крикнула я. – Если вы люди, если у вас есть дети – заставьте их работать!
В этот момент Сашка, которого я сжимала за руку слишком сильно, не выдержал. Он испугался моего крика, вспышек, толпы.
– Мама! – зарыдал он, дергая меня за руку. – Мамочка, не надо! Пойдем! Я боюсь!
Его плач произвел на меня эффект ледяного душа. Я осеклась. Посмотрела на сына – перепуганного, в слезах. Что я делаю? Я же обещала Денису. Я должна увезти его. Просто увезти. А я что творю?
– Без комментариев, – глухо сказала я, снова превращаясь в загнанную жертву.
Я подхватила Сашку на руки и почти побежала ко входу. Охранник, матерясь сквозь зубы, прикрывал нас спиной.
Дальше всё было как в тумане. Ускоренная регистрация. Паспортный контроль, где офицер даже не посмотрел мне в глаза, шлепнул печать и отвернулся. VIP-зал, где я выпила стакан воды залпом, но так и не напилась. Посадка. Мы вошли в самолет одними из первых. Я усадила Сашку у окна, пристегнула ремень. Он сразу притих, уткнувшись в планшет – дети умеют прятаться от реальности в экранах лучше взрослых.
Самолет вырулил на полосу. Двигатели взревели, набирая мощь. Меня вдавило в кресло. Разгон. Отрыв. Земля качнулась и поплыла вниз. Я прижалась лбом к иллюминатору. Внизу, под крылом, расстилалась желтая, бесконечная, равнодушная пустыня. Где-то там были горы. Где-то там были шатры. Бедуины… Там, в этой желтой мути, остался мой муж. И моя дочь.
Два крошечных атома в огромной, враждебной вселенной. А я улетала. Я сидела в комфортном кресле бизнес-класса, пила сок, который принесла стюардесса, и с каждой секундой, с каждым новым метром высоты я предавала их всё больше. Расстояние всё увеличивалось. Ниточка натягивалась, звенела, но пока держалась. Не рвалась. Она просто резала сердце по живому.
«Я вернусь, – подумала я, глядя, как Египет превращается в географическую карту. – Я обязательно вернусь. Или вы вернетесь ко мне. Иначе зачем это всё?»
Самолет вошел в облака, и земля исчезла.
Глава 8. Где-то в пустыне. 1 января. Маша
Поездка в кузове пикапа по пересеченной местности – это аттракцион, из тех, что врагу не пожелаешь. Если в аду есть такси, то это «Тойота Хайлюкс» с убитой вусмерть подвеской, несущаяся по камням.
Меня мотало, как носок в стиральной машине в режиме отжима. Я билась плечами, локтями и копчиком о железные борта, канистры, чьи-то жесткие коленки. Каждый удар вышибал воздух и мысли. Пока ничего кроме тупой боли и тошноты не осталось.
Воняло невыносимо. Это был не запах зоопарка, где всё-таки убирают клетки. Это был концентрат. Застарелый пот, прогорклый запах немытых тел, бензиновая гарь, от которой слезились глаза, и какой-то кислый, тошнотворный душок – то ли коз, то ли протухшей еды.
Рядом со мной сидела та самая женщина. «Укушенная». Имени не знаю, пусть так и будет. Никнейм – «Укушенная». Она баюкала руку, замотав её краем платка. Кровь проступила темным пятном на черной ткани. Женщина не кричала, не ругалась. Она просто смотрела на меня. В её глазах – черных, глубоко посаженных, обведенных сурьмой – не было ненависти киношного злодея. Там было что-то хуже. Холодное, брезгливое обещание. Так смотрят на таракана, который пробежал по обеденному столу. Таракана убивают не со зла, а потому что ему тут не место.
Я вжалась в угол кузова, натянув на голову пыльный синий платок. Старалась стать маленькой, незаметной. Текстурой.
«Это не по-настоящему, – твердила я про себя, зажмуриваясь, когда машину подбрасывало на очередной кочке. – Это VR. Графика реалистичная, физика на уровне, но сейчас я сниму шлем. Ну же. Снять шлем». Шлем не снимался.
В кузове нас было человек восемь. Женщины, дети. Все в черном. Все молчат. Дети даже не плакали – привыкли, видать, что мир вокруг трясется и воняет бензином. Они смотрели на меня с любопытством, но без сочувствия. Без злости. Для них я была чем-то типа инопланетянки. Чужая. Белая. Да ещё к тому же и неверная.
Машина резко затормозила, потом снова рванула вперед, меняя курс. Солнце, висевшее над горизонтом раскаленным апельсином, начало проваливаться вниз. В пустыне нет сумерек. Здесь свет выключают рубильником. Раз – и всё стало серым. Два – и мир утонул в чернильной темноте, которую разрывали только фары идущих сзади машин.