Александр Шабынин – Бедуинка поневоле (страница 12)
– Тише, маленький, тише… – зашептала я.
Я несла какую-то чушь. Про то, что это такой салют, про то, что мы сейчас поиграем в прятки, про зайчиков, про мороженое… Слова не имели значения. Важен был только тон. Ровный, низкий, гипнотический тон матери, которая врет своему ребенку, что мир безопасен. Это сработало. Сашка всхлипнул, затих, вцепившись кулачками в мою футболку. Я выдохнула. Передала притихшего, но всё ещё трясущегося сына обратно Денису.
– Держи. Крепко. И голову ему прикрой.
Денис кивнул. В его глазах я увидела благодарность пополам со стыдом.
А я не могла сидеть. Меня тянуло туда, к шатрам. Это было почти физическое ощущение, как будто к ребрам привязали леску и теперь наматывали её на катушку. Там была моя дочь. Я должна была увидеть.
Я осторожно, по сантиметру, начала сдвигаться к краю капота. Страшно было до тошноты, до дрожи в коленях, но не смотреть я не могла. Материнское сердце – это не метафора из женских романов. Это орган, который болит. И сейчас он болел так, что перекрывал страх смерти.
В какой-то момент мне показалось, что стрельба начала затихать. Сначала очереди стали короче, как будто у стреляющих заканчивались патроны или энтузиазм. Потом – редкие, одиночные хлопки. Раз… два… И тишина. Эта тишина была обманчивой. Какой-то хрупкой что ли? Но мой мозг ухватился за неё, как утопающий за соломинку.
«Всё. Закончили. Надо идти».
Я попыталась встать. Мышцы затекли, колени дрожали, но я должна была увидеть. Я должна была найти её. Но тут на моем запястье сомкнулись пальцы. Мягко, но настойчиво. Как наручник, обитый бархатом. Денис. Он не пускал. Он смотрел на меня своими спокойными, «разумными» глазами и качал головой.
– Куда? – одними губами спросил он. – Сиди.
Меня сорвало. Я повернулась к нему и зашипела. Не закричала. Но кричать и не обязательно, иногда шепот бывает пострашнее крика, в нем больше яда.
– Тебе вообще плевать? – Я выплевывала слова ему в лицо. – Там твоя дочь. Твоя, понимаешь? Родная дочь! Под пулями! Если ты хочешь и дальше тут отсиживаться, как мышь под веником, – сиди. А я пойду. Я дернула рукой.
– Отпусти! Сиди тут с Сашкой, хоть какой-то толк с тебя будет, раз ты…
Он открыл рот. Наверное, хотел сказать что-то логичное. Что-то про безопасность, про то, что я дура и лезу на рожон. Но ему не дали. Воздух над нами взорвался звуком.
Громкоговоритель на полицейской машине ожил. Противный, скрежещущий голос, многократно усиленный электроникой, рявкнул что-то на арабском. Я не поняла ни слова в этом гортанном «кх-х-ха-а», но интонация была понятна: «Сдавайтесь или сдохните».
И тут же – ответ. Тра-та-та-та! Выстрелы ударили с новой силой, будто кто-то нажал кнопку «Play» на сломанном магнитофоне. Пуля звякнула о металл где-то совсем рядом. Практически над головой.
Денис с силой рванул меня вниз. Я вжалась щекой в горячий песок, чувствуя вкус пыли на губах. Рядом, за колесом, в голос завыла наша соседка по несчастью. Та самая «клоунесса», с потекшей тушью. Теперь она рыдала в открытую, не стесняясь. Размазывала грязными руками черные следы по щекам, от чего лицо превращалось в ещё более жуткую маску.
Мы лежали, прижавшись друг к другу. Я, Денис, Сашка между нами. И тут Денис наклонился к моему уху.
– Ну? – спросил он. И в этом коротком слове было столько торжества, столько мелкого, мужского самодовольства. – А я что говорил? Видишь? Говорил же – не высовывайся. Рано ещё.
Он был прав. Логически он был абсолютно прав. Но именно это меня и добило. Этот менторский тон. Это «я же говорил». Это спокойствие человека, который всегда знает, как надо, но никогда ничего не делает.
У меня внутри лопнула пружина. Я забыла про бедуинов. Я забыла про полицию. Я забыла, что мы лежим в грязи под джипом. Я начала орать.
– Ах ты ж гад! – заорала я, перекрывая шум перестрелки. – Ты ещё будешь меня учить?! «Я говорил»?! Да пошел ты со своим «говорил»! Ты только и можешь, что говорить!
Сашка, который только-только затих, испугался моего крика и снова заголосил, вцепившись в отца. Но меня уже несло. Тормоза отказали.
– Трус! Бесхребетное ничтожество! – Я била словами наотмашь. – Эгоист! Тебе лишь бы самому спастись, да? А Маша? А мы? Я всё тяну! Всё на мне! Дом, дети, быт, даже этот долбаный отпуск – всё я! А ты только «говоришь»!
Люди за соседним колесом – те, что рыдали и тряслись, – затихли. Они смотрели на нас с диким изумлением. Русская баба устроила скандал мужу посреди боевых действий. Сюрреализм.
– Приедем в Москву – я на развод подам! – выдохнула я, и это прозвучало как финальный выстрел. – Слышишь? Развод! Я так больше не могу! Не хочу! Задолбало всё!
Денис опешил. Его лицо вытянулось. Он моргал, глядя на меня, как на инопланетянку. Он ожидал страха, слез, паники – чего угодно, но не этого. Он молчал. Аргументы у него закончились. Я тяжело дышала, хватая ртом горячий воздух. Гнев уходил, оставляя после себя пустоту и липкий, холодный стыд.
«Дура, – подумала я. – Какая же ты дура, Аня. У тебя дочь пропала, вокруг стреляют, а ты мужика пилишь. Время нашла. Место нашла».
Но слово даже не воробей. Слово – оно скорее, как пуля. Вылетело – не поймаешь. И рану оставляет такую, что потом никакой зеленкой не замажешь.
Прошло минут десять. Может двадцать. А может, вечность. В таких ситуациях время теряет линейность – оно то замирает, то скачет галопом. Канонада стихла. Сначала «очереди» стали короче, неувереннее, потом перешли в редкие, одиночные хлопки, как будто кто-то забивает гвозди, и, наконец, тишина вернулась. Но эта тишина была совсем не похожа на ту, что бывает в библиотеке. Это была тишина, как после взрыва, когда тебе кажется, что сам воздух звенит. И вот только сейчас, в этот самый момент до меня дошло, что означает выражение «звенящая тишина». Раньше воспринимала просто, как красивую метафору. Не более того.
Я привстала. Денис снова дернулся было меня удержать, но рука его коснулась моего локтя вяло, неуверенно. После моей истерики он, видимо, опасался, что я его укушу. Или просто чувство вины наконец-то пробилось сквозь его броню пофигизма. В его глазах я увидела то, что там бывает редко: растерянность.
Извиняться? Ага, сейчас. Разбежалась. Я стряхнула его руку и выглянула из-за капота. Осторожно, одним глазом, готовая в любой момент нырнуть обратно в песок. В голове, перекрывая шум крови в ушах, набатом билась одна мысль: Маша. И вместе с этой мыслью пришло оно. Предчувствие. Оно было холодным и скользким, как жаба, которую посадили прямо на солнечное сплетение.
Я затрясла головой, пытаясь выгнать этот голос. Бред. Бред собачий. Нервы шалят. Перегрелась, перенервничала. Это просто паническая атака, Аня, соберись. Там же полиция. Там спецназ, «черные человечки», профессионалы. Они наверняка уже нашли её. Вывели. Сейчас я увижу её – перепуганную, чумазую, в слезах, но живую. Я уговаривала себя, как маленькую.
Я поднялась чуть выше. Дым рассеивался. Желтая пыль медленно оседала на песок, на черные шатры, на брошенные ящики. Больше никто не стрелял. Шеренга людей в черном – спецназ (или кто они там) – двигалась к «деревне». Медленно, слаженно, держа оружие у плеча. У меня в голове почему-то возникла ассоциация с гребнем, только огромным, которым можно прочесать пустыню.
Я шарила взглядом по этой картине, пытаясь найти яркое пятно. Белую футболку. Джинсовые шорты. Светлые волосы. Ничего. Пусто. Только песок, черные тряпки шатров и такие же черные спины полицейских.
Маши не было. Ни среди задержанных (которые в наручниках сидели на песке возле ближайшего шатра), ни среди полицейских, нигде. Пустота. И вот тут меня накрыло по-настоящему. Логика, здравый смысл, инстинкт самосохранения – всё это выключилось разом, как будто кто-то перерезал провода. Остался только животный ужас самки, потерявшей детеныша.
Я не помню, как встала. Не помню, как оттолкнула Дениса, который что-то крикнул мне вслед. Я просто рванула вперед. Ноги вязли в песке, но я не чувствовала усталости. Я бежала наперерез черной шеренге, размахивая руками.
– Маша! – крик вырвался из горла хриплым карканьем. – Где она?! Пустите!
Один из полицейских – огромный, широкий, как шкаф, обвешанный разгрузками и гранатами – заметил меня. Он что-то рявкнул в рацию, висевшую на плече, и бросился мне наперерез. Он не собирался меня спасать. Он собирался меня остановить. Для него я была не матерью, а помехой. Гражданским объектом в зоне зачистки. Лишней проблемой.
Полицейский не стал церемониться. Он сгрёб меня в охапку, как нашкодившего котенка, только вместо шкирки были мои плечи, а вместо мягкой руки – жесткий захват профессионала. Я билась в его руках, как птица в силке.
– Дочь! – орала я. – Там моя дочь! My daughter! She is there! Пустите, идиоты!
В ход пошел весь мой словарный запас: русский матерный, школьный английский и даже какие-то обрывки немецкого. Арабского в этом списке, к сожалению, не значилось. А жаль. Сейчас пара крепких местных выражений мне бы очень пригодилась.
Полицейский в ответ рявкнул что-то на своей тарабарщине. Звучало это как камнепад в горах – грубо, резко и абсолютно непонятно. Я замотала головой, глотая злые слезы.