Александр Шабынин – Бедуинка поневоле (страница 10)
– Маша-а-а!
Голос тонкий, далекий, срывающийся на визг. Но этот голос я узнала бы где угодно и когда угодно. Мама.
Она была жива. Она была где-то рядом. И ей было страшно. Страшно за меня.
Я дернулась всем телом, забыв про пули, про бедуинов, про здравый смысл.
– Мама! – заорала я. – Я тут!
Женщина рявкнула на меня и навалилась всем телом, вдавливая лицом в песок. Я брыкалась, я царапала её руки, я кричала: «Отпустите! Мне надо к маме! Вы не имеете права!»
Истерика накатывала горячей, удушливой волной.
Ко мне подполз мальчишка. Тот самый.
В его глазах не было страха, только напряженное внимание. Он схватил меня за руку – ту самую, которой я недавно выдернула его из-под колес, – и затряс, пытаясь привести в чувство.
– Khatir! – говорил он, глядя мне в глаза. – Khatir! Mamnu!
Слова были чужими, жесткими, как камни. Я не знала арабского. Я учила английский и Python. Но интонацию я поняла безошибочно.
«Хатир» – это опасность. Error. Critical failure.
«Мамну» – запрещено. Access denied.
Он говорил мне: «Нельзя. Убьют».
И почему-то именно этот мальчишка, с грязными пятками и взрослым взглядом, заставил меня замолчать. Я обмякла, глотая слезы пополам с песком. Женщина чуть ослабила хватку, но руку с моего плеча не убрала.
Мы снова ждали.
Но я не могла сидеть тихо. Внутри меня тикала бомба с часовым механизмом. «Если я сейчас не найду родителей, то все. Конец. Они уедут. Или их убьют. И я никогда их больше не увижу. Или меня увезут в рабство». Эта мысль была такой острой, что перекрыла страх перед пулями. Я приготовилась. Сгруппировалась для рывка. Еще секунда – и я рвану…
И тут реальность снова сделала кульбит. Пикап, за которым мы прятались, внезапно облепили люди. Бедуины. Скорее всего бедуины. Пятеро или шестеро мужчин, бородатые, потные, злые. В руках – всё те же «калаши», на поясах – какие-то подсумки. Один из них, с перевязанной грязной тряпкой рукой, заорал что-то гортанное, брызгая слюной.
Женщина – та самая, что нарядила меня в синий балахон, – закивала быстро-быстро, как китайский болванчик. Мужик ткнул стволом автомата куда-то за бархан и рявкнул еще пару фраз. Тон у него стал спокойнее, но от этого не легче – так отдают приказы перед отступлением.
И тут меня схватили. Схватили грубо.
Женщина вцепилась мне в запястье – не как человек, а как клещи. И потащила.
– Нет! – закричала я, упираясь пятками в песок. – Пустите! I want my mom!
Я дергалась, извивалась, пыталась вырвать руку. Во мне проснулась какая-то дикая, звериная паника. Меня уводили. Меня крали.
Женщина не стала тратить время на уговоры. Она просто развернулась и с размаху влепила мне пощечину.
Звук был хлесткий, сухой. Голова мотнулась, в ухе зазвенело. Щека вспыхнула огнем.
Это была не воспитательная оплеуха, какую можно получить от мамы за дерзость. Это был удар взрослого человека, которому глубоко плевать на твои детские чувства, права и тонкую душевную организацию. Удар, который говорит: «Заткнись и иди, или я тебя вырублю».
Я заткнулась. Слезы брызнули из глаз сами собой, но сопротивляться я перестала. Воля сломалась, как сухая ветка.
Мы побежали. Я спотыкалась, путалась в длинном подоле чужого платья, глотала пыль вперемешку с песком. Женщина тащила меня на буксире, не сбавляя темпа. Вторая женщина и тот самый мальчишка бежали следом, дыша мне в спину.
За спиной снова начался ад.
Тра-та-та-та. Бах!
Я обернулась на бегу – рефлекс, чтоб его.
Из-за шатров, короткими перебежками, как в кино про спецназ, выдвигались «чёрные жуки» – полиция, наверное. Они палили по пикапу. Бедуины огрызались короткими очередями, используя нашу бывшую защиту как баррикаду. Стекла машины разлетелись в крошево, от борта летели искры.
– Yalla! Yalla! – шипела женщина, дергая меня за руку так, что казалось, сейчас вырвет с корнем.
Когда мы, наконец, перевалили за гребень бархана, я была готова упасть и не вставать. Дыхалка сдохла. В горле першило так, будто я наелась песка. Хотя я реально его наелась. Спортсменка из меня, честно говоря, как из бегемота балерина. Да я даже в школе нормативы сдавала только благодаря жалости физрука и маминым запискам.
Но упасть мне не дали.
Внизу, в ложбине, скрытой от дороги песчаными холмами, кипела жизнь. Прямо-таки била ключом. Как бы только мне этот ключ по башке не прилетел…
То, что я увидела, мне категорически не понравилось. Колонна машин. Настоящий караван, только вместо верблюдов – железные кони. Джипы, пикапы «Тойота» (почему террористы и всякие там повстанцы всегда выбирают «Тойоту»?), и даже один пузатый грузовой фургон.
Двигатели работали на холостых, выплевывая сизый дым. Воздух дрожал от жара и вони – несло дешевым бензином, гарью и ещё чем-то противным… Маслом что ли?
Вокруг машин суетились мужчины. Все сплошь бородатые. Тюрбаны, арафатки, автоматы за спиной. Кто-то опрокидывал канистры в баки, кто-то швырял в кузова ящики, узлы, какие-то свертки. Всё делалось быстро. Молча. С пугающей слаженностью.
Я увидела пикапы, уже забитые людьми. В кузовах, прямо на полу, сидели женщины и дети. Плотно, плечом к плечу, как шпроты в банке. Черные одежды, испуганные глаза, детский плач, который тонул в реве моторов.
И вот в этот момент я реально испугалась. По-настоящему. Несмотря на жару, по спине пробежал ледяной озноб.
До меня наконец дошло. Они уходят. Они сваливают, пока полиция воюет с группой прикрытия. И они берут меня с собой.
Зачем? Я же не местная. Я – белое пятно на этом черном фоне. Я – улика. Неужели они не понимают, что меня будут искать? Что за мной придут консулы, полиция, Интерпол, да кто угодно?
Или… или они понимают это лучше меня?
Женщина подтащила меня к фургону.
– Нет… – прошептала я одними губами. – Пожалуйста…
Но меня уже никто не слушал.
Это был тот самый момент, когда логика отключается, и управление перехватывает BIOS – чистые, древние инстинкты.
Я завизжала. Не как девочка, увидевшая паука, а как сирена воздушной тревоги. Я дергалась, извивалась ужом, пытаясь выкрутить руку из захвата. Но пальцы бедуинки сомкнулись на моем запястье, как наручники, но наручники хотя бы гладкие, а её пальцы жесткие, шершавые и сильные.
В голове осталась только одна мысль, яркая, как реклама нового айфона: «Если сейчас не вырвусь – всё. Кранты».
Меня увезут. Я растворюсь в этой бесконечной песочнице. И ни папа, ни мама, ни полиция, ни даже сам Господь Бог меня не найдут. Я стану строчкой в новостях: «Российская туристка пропала без вести в пустыне».
Женщина снова что-то рявкнула мне в лицо. Изо рта у неё пахло чем-то кислым и гнилыми зубами. Хватку она не ослабила ни на миллиметр.
Тогда я сделала то, чего от меня никто не ждал. Даже я сама.
Я вцепилась зубами в её руку.
Прямо в сгиб между большим и указательным пальцем. Со всей дури, до соленого привкуса крови, вкладывая в этот укус всё отчаяние, весь страх и всю злость на этот идиотский день.
Женщина заорала. Громко, визгливо. Её пальцы разжались рефлекторно.
Я не стала ждать, пока она очухается. Я рванула с места так, будто у меня в пятках включились ракетные ускорители.
Бежать вверх по бархану в длинном, тяжелом платье, которое путается в ногах, – это отдельный вид пытки. Ноги вязли в песке, дыхание сбилось на первой же секунде, сердце колотило в ребра изнутри, требуя выпустить его наружу. Я спотыкалась, падала на колени, вскакивала, загребала песок руками. Но я бежала.
Я добралась до гребня.
Там, вдали, в мареве горячего воздуха, я увидела их. Маленькие фигурки возле джипов. Полицейские мигалки – красно-синие вспышки надежды. Это был мой мир. Мир, где есть вай-фай, кондиционеры и мама.
Сердце подпрыгнуло от радости. Я почти…
Удар в спину был таким сильным, что воздух вышибло из легких.
Мир перевернулся вверх тормашками. Небо и песок поменялись местами. Я пропахала лицом бархан, чувствуя, как песок набивается в рот, в нос, царапает кожу.
Я попыталась встать, но меня грубо, рывком перевернули на спину. Встряхнули так, что зубы клацнули, и я едва не прикусила язык.
Надо мной нависла бородатая физиономия. Это был не человек. Это был оживший кошмар из телевизора. Глаза бешеные, оскал желтых зубов в густой черной бороде. На плече на грязном ремне болтался автомат, и дуло смотрело мне в живот.