Александр Семёнов – Воротилы, или Операция «Стоматолог» (страница 2)

Капитан хмуро взглянул на потолок, будто ища там ответа.

— И это, заметь, уже третьи за неделю. Сперва тот бегун, потом кассирша из магазина, теперь вот девчонка. Горшок злой, — Дубосос кивнул в сторону кабинета начальника, — уже с утра как на иголках. Нервный сильно. Так что береги тыл, оперативник. Потому что если эта тенденция продолжится, то последствия могут быть… — он многозначительно сложил большой и указательный пальцы одной руки в кольцо, и выставив указательный палец другой руки изобразил нечто неприятное, — …как говорится, не детские. И да, заявление и все документы уже у него. Он тебя ждёт — поторопись.

Саня кивнул, поблагодарил дежурного не столько за информацию, сколько за артистизм изложения, и направился вглубь здания. Коридор, выкрашенный в два цвета — снизу грязно-зеленый, сверху блекло-бежевый — казался бесконечным. По пути он миновал дверь своего кабинета, и протиснулся мимо двух сержантов ДПС, оживленно обсуждающих, какого черта в их район занесло какого-то столичного гаишника с проверкой.

Кабинет майора Горшкова Анатолия Палыча находился в самом конце. Дверь была приоткрыта. Из щели доносилось тяжелое, прерывистое дыхание и звук, похожий на то, как медведь пытается бесшумно похаживать по бетонному полу. Саня постучал костяшками пальцев.

— Войдите! — голос прозвучал так, будто его владельца только что разбудили, сообщив о тотальной краже всех унитазов из здания РОВД.

Войдя, Саня увидел знакомую картину. Кабинет майора был не то чтобы уютным, а скорее «обжитым». Стол, заваленный бумагами вперемешку с пустыми пачками от «Беломора», потертый ковер с вытертым до дыр узором, на стене — обязательный портрет, сами знаете кого и календарь с видами природы трехлетней давности и плакат «БДИТЕЛЬНОСТЬ — ЗАЛОГ УСПЕХА».

Но главным действующим лицом был сам майор. Он не сидел. Он расхаживал от окна, из которого открывался живописный вид на задний двор с ржавым гаражом и вечно переполненными контейнерами, к двери и обратно. Его движения были порывистыми, нервными. В пухлых, обычно спокойных руках он теребил свежую папку. Бумага шуршала, как стая испуганных мышей. Увидев Саню, Горшков замер на середине комнаты, как часовой, заметивший нарушителя границы, и ткнул папкой в его сторону. Жест был обвинительным, почти прокурорским.

— Саня! — начал он, пропустив формальности вроде «доброе утро» или «как семья». Голос его был сдавленным, налитым особой горечью, которая появляется у начальства, когда сверху вот-вот прилетит не просто проверка, а комиссия с мешком инструкций и желанием кого то наказать. Может даже лишить премии. — Ну что это такое? Третье заявление о пропаже за пять дней! Третье! — Сука! Скажи мне что и днём и ночью работаешь над ним! Скажи пожалуйста, что есть хоть что то! — Почти жалобно всхлипнул Горшков.

С этими словами Горшков совершил небольшой, но очень выразительный театральный жест. Он откинул голову назад и поднял глаза к потолку, оклеенному пожелтевшими плитками «армстронг», на одной из которых красовалось жирное пятно от давнишнего потопа. Выражение его пухлого, обычно красного, а сейчас почему-то землисто-серого лица было таким умоляющим и скорбным, что, казалось, он ждал, что с потолка вот-вот спустится ангел или, на худой конец, начальник главка в сопровождении священника и скажет: «Анатолий Палыч, расслабься, это мы просто тестируем новую систему стресс-менеджмента. Молодец, держи орден и путевку в санаторий».

— Мне же руководство, — продолжил он, уже обращаясь к Сане, но взгляд его все еще блуждал где-то между люстрой с тремя неработающими лампочками и тем самым пятном, — сексуальную ориентацию поменяет, насильственным путём, причём даже не спросят, испытываю ли я к ним хоть какую то взаимную симпатию!

Саня, за год научившийся не то чтобы понимать, а просто предугадывать эти утренние морально-волевые спектакли, молча прикрыл за собой дверь, отсекая любопытные уши из общего зала. Он прошел к столу и опустился на стул напротив. Надо было ввернуть нотку житейской, мужской мудрости. Успокоить зверя, пока тот не начал метать стулья.

— Да ладно, Палыч, — сказал он, и на его лице появилась слабая, уставшая, но искренняя улыбка. — Может, просто загуляли? Погода же сама шепчет — займи но выпей. Сам что ли, трубку не гасил, чтобы не нашли? Потом сказал, что телефон сел, а у друзей зарядка не такая. Вроде отскочил и покуражился от души. — Саня даже слегка хмыкнул, представляя, как серьёзный спортсмен, скучающая кассирша или примерная студентка вдруг срываются с катушек и уходят в запой, забыв обо всем на свете. Картинка получалась настолько нелепой, что должна была хоть немного разрядить обстановку.

Но сегодня житейская мудрость, похоже, пролетела мимо ушей майора, не задев ни одной из извилин, ответственных за скептический оптимизм. Горшков медленно опустил взгляд с потолка на Саню. И в его маленьких, обычно беспокойно бегающих глазах читалась уже не паника, а какое-то новое, щемящее понимание. Такое, которое приходит, когда ты наконец осознаёшь, что в унитаз упал не золотой слиток, а самый настоящий кирпич, да еще и с табличкой «Собственность ГУВД».

— Ох, Саня, твои слова да богу в уши, — прошептал он, и голос его вдруг стал усталым, старым, лишенным привычной истеричной энергии. — Только вот проблема одна есть. Первый пропал — спортсмен. Мастер спорта по чему то там, я сам не понял. Не имеется им бегать где не попадя, на ночь глядя. Вторая — кассир из «Трёшечки», которая ушла домой после смены, в одинадцать часов вечера, и с утра на смену не вышла. Коллеги звонили — тишина. Муж написал заявление, дома она так и не появилась. А третья — вот она, — он шлепнул ладонью по свежей папке, — студентка, отличница, восемнадцать лет, победительница олимпиад по всему чему только можно. Родители не в себе. На дискотеку пошла и растворилась. Все трое из разных районов, разных кругов, разного возраста. Никаких пересечений, связей, общих знакомых — какой нахер забухать, Саня!

Он помолчал, давая информации осесть в голове, как тяжёлый осадок. Потом тревожно, с надрывом вздохнул. Этот вздох больше походил на стон усталого зверя, загнанного в угол. Затем майор тяжело опустил голову прямо на сложенные на столе руки. Сидел так несколько секунд, абсолютно неподвижный, будто молился или просто ждал, когда кабинет, начальство и весь этот безумный мир наконец поглотит его вместе со всеми проблемами, папками и нераскрытыми делами.

— Так что терзают смутные сомнения... — его голос, приглушенный руками, донёсся едва слышно. — Сдаётся мне, пенетрации быть. Настоящей, глубокой, вот такими вот болтами. — И Горшков показал руками жест которым обычно рыбаки показывают размер пойманной рыбы, разведя их в разные стороны.

В кабинете воцарилась тишина. За окном гудела улица — обычная, будничная, живая. Там люди шли на работу, сигналили машины, кричали дети. Там не было ни пенетраций, ни бесследных исчезновений. Там был просто день. Здесь же, в кабинете, время словно сгустилось, стало тягучим и тревожным.

— Ладно, Палыч, — наконец сказал Саня ровным, деловым тоном. — Сейчас в кабинет, выпью кофе, и займусь этим вопросом в плотную. Будем отстаивать твой тыл. Как в старые добрые времена.

Горшков медленно поднял голову. На его лице была гримаса, которую можно было принять за слабую попытку улыбнуться, если бы не глаза — всё такие же полные неподдельного ужаса.

— Ой, иди отсюда, — буркнул он, но уже более ровным, почти обыденным тоном. Он откинулся на спинку кресла, которое жалобно заскрипело, и снова уставился в потолок. — И всё-таки мне жопа. Прям ей и чувствую. Жопа чистейшей воды, размера XXXL, ну ты понял.

Саня развернулся и вышел из кабинета, мягко прикрыв дверь. В коридоре он на секунду остановился, прислушиваясь к привычным звукам конторы: стуку клавиатур, бормотанию за дверями, гудку факса. Всё как всегда. Он еще не догадывался, что в ближайшие несколько дней весь мир снова перевернется с ног на голову.

А в кабинете майор Горшков Анатолий Палыч всё так же сидел, уставившись в пятно на потолке, и три тонкие папки лежали перед ним, как немые, но очень красноречивые…. Он вздохнул ещё раз, налил себе чаю из остывшего чайника и подумал, что неплохо бы, действительно, начать беречь тыл. Или хотя бы купить новое, более удобное кресло. На случай долгой и мучительной пенетрации.

ГЛАВА 3

Первые улики

Дело о пропавших висело в воздухе РОВД тяжёлым, невидимым смогом. Саня, в своей потёртой армейской куртке, пялился в окно кабинета, где виднелся покрытый зеленью парк и вечно переполненная детская площадка. Мысли ворочались медленно и зловеще. Три человека. Три разных судьбы. И ноль зацепок. Даже самая завалящая зацепочка, из тех, что подают надежду и говорят «эй, я здесь, арестуй меня», отсутствовала напрочь. Зацепки, видимо, ушли в отпуск. По путёвке, купленной на деньги Саниной удачи.

Телефон на столе завибрировал, как пойманная мушка. Мушка была настойчивой — пришлось ответить.

— Да, — коротко бросил Саня в трубку.

— Саня! — голос Горшкова напоминал шипение лопнувшей камеры. Если бы камеры умели паниковать, они бы звучали именно так. — Бросай всё! Дуй в «Дубки», пулей! Северная опушка! Местные грибники нашли! Твоего бегуна! Михеева!