Александр Сегень – Циньен (страница 38)

Он отошел и виновато смотрел издалека. Они стояли на разных концах палубы, и он ждал, что она одумается, остынет и позовет его, но Ли мрачно смотрела на игру волн, разрезаемых кораблем. Не выдержав, он приблизился к ней.

— Прости меня, Ли. Я ведь не знал тогда, что встречу тебя. Я виноват, что имел тех женщин.

— «Тех женщин»! Какая гадость!

— Я люблю только тебя и не помню других.

— Мне противно плыть с тобой на одном корабле!

— Хорошо, я готов спрыгнуть с него.

— Только попробуй! Нет уж, плыви дальше. Но на первой же пристани я сойду и останусь жить там, куда бы мы ни причалили. А ты можешь плыть дальше в свой проклятый Париж, к своим француженкам и испанкам. Там еще много разных национальностей женщин. И все они весьма доступные. Давай, давай, плыви к ним. Они уже постельки для тебя расстелили.

— Зачем ты мучаешь меня, Ли? Ведь я так люблю тебя!

— Потому что ты своим признанием прострелил мне сердце.

— Прости меня. Я дулак.

Слово «дулак» тронуло и рассмешило ее. Как и подавляющему большинству китайцев, русская Р очень трудно давалась Ронгу, чье имя даже и начиналось вроде бы с буквы Р. Но эта китайская Р не такая, как русская, она нечто среднее между Р и Л и произносится путем отрывистого касания кончика языка по середине нёба.

И вот теперь Ронг так вовремя не смог правильно произнести слово «дурак». Ссора, казалось, угасла. Но когда они пришли в каюту и хотели лечь в постель, Ли стало сильно тошнить.

— Это мне тошно от мыслей о тех твоих развратницах, с которыми ты спал до меня! Не прикасайся ко мне. Займись чем-нибудь. Почитай книгу.

Вскоре ее стало сильно рвать. И последующие дни Ли постоянно мучилась тошнотой и рвотой, одолевавшими ее каждые полчаса. Если это морская болезнь, то почему она не началась с первых же дней плавания?

— Это все ты виноват, — казнила Ли своего мужа. — Зачем рассказал о тех потаскухах?

— Но они не были потаскухами.

— Что?! Ты еще заступаешься за них! Какой ужас! Ты негодяй! Не смей на меня смотреть даже!

— Просто я не хочу, чтобы ты думала, что Мяо Ронг способен иметь дело с потаскухами.

— Конечно! Наверное, они все были монашками! Ой, Ронг, оставь меня в покое. Когда же, наконец, первая пристань?

В середине сентября «Тайпин» вошел в Аденский залив и вскоре поплыл по Красному морю. Здесь приступы тошноты и рвоты у Ли прекратились. А заодно ей надоело продолжать ссору, длившуюся почти неделю и едва не окончившуюся печально — в один из дней Ронг отчаялся настолько, что не шутя собрался броситься в море. Ли отругала его и заставила себя смириться с предыдущими женщинами мужа. А вскоре все снова наладилось в их жизни. На вторые сутки без тошноты настроение у Елизаветы Александровны резко улучшилось.

— Прости меня, Мяу, прости! За что я мучила тебя? За то, что ты не дождался нашей встречи? Но откуда тебе было знать, что мы встретимся?

— Нет, я должен был знать это.

— Милый мой Мяу! Прости меня. Скажи, что все они для тебя тьфу.

— Тьфу!

— И не обнимаешь меня, не целуешь! Как не стыдно!

— Ты же сама...

— Иди сюда немедленно!

И струи любви, на несколько дней взятые в плен ссорой, вновь потекли потоками.

— Я знаю, почему меня тошнило. Это не морская болезнь.

— Не морская болезнь?

— Нет. Я беременна, Мяу. Ты слышишь меня? Мы не зря в Ситане придумывали имена. Во мне новая жизнь, Мяу, мой Мяу!

— Я без ума от счастья! У нас будет малыш! — искренне радовался Ронг.

В Красном море то и дело причаливали на час-полтора, и чернокожие торговцы всякий раз устремлялись на палубу со своим товаром. Ронг купил жене великолепное боа из страусовых перьев, в котором она теперь выходила на вечерние танцульки, но, быстро вспотев, снимала и небрежно кидала на спинку стула.

В конце сентября проплыли мимо Синая и вошли в Суэцкий канал, такой узкий, что то и дело «Тайпин» прижимался к берегу, пропуская встречные корабли.

— Почему-то нам никто не уступает, а наш «Тайпинчик» самый вежливый! — возмущалась Ли.

В Средиземном море ненадолго останавливались в Александрии и дальше сразу взяли курс на Геную, где у «Тайпина» был конечный пункт маршрута. Сойдя на берег, Ли заплакала, прощаясь с пароходом, на котором прошли счастливые полтора месяца плавания. Но одумалась и, вытерев слезы, сказала:

— А впрочем, плыви себе обратно, надоел! И уноси с собой наши ссоры, чтобы их больше не было.

— Да, пусть они останутся на корабле, — сказал Ронг.

Во время всего путешествия Ронг учил русский, а Ли китайский, и, когда приплыли к священным берегам Европы, они уже неплохо овладели родной речью друг друга, а по приезде в Ниццу решили и далее чередовать русские и китайские дни.

В Ницце они пробыли неделю. дул сильный ветер, море похолодало, и купание отменялось. Съездили в Канны и Монте-Карло, а главное — в неописуемо красивом, изысканном храме Святителя Николая, величественно возвышающемся в окружении пальм, на праздник Покрова Богородицы раба Божья Елизавета исповедалась и причастилась и заставила мужа исповедаться и причаститься, вспомнив, что он теперь не просто Мяо Ронг, но еще и раб Божий Роман. Старый священник долго пытал его в отношении грехов, тяжко вздыхал и даже время от времени стонал, но в конце концов накрыл епитрахилью и грехи отпустил. После чего вскоре:

— Сия есть кровь Моя Новаго Завета во оставление грехов и жизнь вечную. Сие есть тело Мое, еже за вы ломимое, за всех и за вся.

Выйдя из храма, раб Божий Роман перекрестился, но спросил:

— Ты точно уверена, что все это надо?

— Точно, — сердито сжала губы раба Божия Елизавета. — Спасибо, что все выполнил, не брыкался, хороший мальчик. Идем. И давай теперь так: в китайские дни я — Ли, ты — Ронг, а в русские ты — Роман, а я... Только не Лиза. Терпеть не могу это имя. Лиза-подлиза. Лучше Лиса. Ты Роман, а я Лиса. Согласен? Отвечай!

— Согласен.

Наконец из Ниццы они отправились на север, приехали в Париж, и как раз в тот самый день, когда отмечается память Сен-Дени, небесного покровителя города на Сене — Дионисия Ареопагита, любимца Богородицы, а также учеников его — пресвитера Рустика и диакона Елевферия, принявших мученическую кончину на горе Парижской, за что гору сию и назвали Горой Мучеников, по-французски Монмартр.

— Послушай, Мяу, а ведь ты приехал в Париж, когда тебе исполнилось четырнадцать? — спросила Ли.

— Да.

— Стало быть, в четырнадцатом году?

— Да.

— А ведь весной того года я была здесь с родителями. Мы были в Париже тогда и могли встретиться! Мне было двенадцать, тебе четырнадцать. Мы вполне могли уже тогда влюбиться друг в друга! И я была бы твоя первая женщина. Ты представляешь?

— Да.

— А в каком месяце ты приехал?

— В начале июня.

— Эх, как жалко! А мы уехали из Парижа в самом конце мая. Мы разминулись с тобой всего на каких-то несколько дней! Боже, какая досада! — Она искренне, отчаянно переживала. Даже расплакалась, и он успокаивал ее:

— Но мы могли и раз... раз...

— Разминуться?

— Да, разминутиться.

— Нет, мы бы обязательно встретились. Где ты жил?

— Монпарнас.

— Ну вот, и мы гуляли по Монпарнасу! Только в мае. А ты жил в июне и после.

Добрый Ли Ханьцзюнь снабдил их в Шанхае значительной суммой денег с условием, что Мяо Ронг вернет, когда разбогатеет, без определенного срока. В первые же дни удалось снять отличную квартиру на рю Ренуар, с видом на дом Бальзака и психиатрическую лечебницу, в которой умер Мопассан. Три дня они беззаботно наслаждались прогулками по прекрасной столице Франции, прежде чем заняться делом. Тигренок нашел своих старых знакомых китайцев, и они помогли ему быстро открыть свой ресторанчик на шесть столиков неподалеку от Эйфелевой башни, возле которой всегда толпилось много народу. Название ресторанчику Роман придумал самое простое — «Ли».

По ночам в ресторанчике собирались китайцы под видом того, что Ронг взялся прикармливать своих неудачливых соотечественников. Но на самом деле здесь он начал пропаганду, сюда к нему приходили для того, чтобы обсуждать мировое коммунистическое движение, говорить о том, как начинать революцию в Китае, с какими знаниями парижские китайцы должны возвращаться на родину. Все они были молоды, объединились в Коммунистический союз молодежи Китая. В Париже образовался центр европейского отделения этой организации. Особенно Ронг сдружился с семнадцатилетним Дэн Сяопином, который показался ему умнее и начитаннее даже Книжного Червя.

— Подумать только, я — жена коммунистического пропагандиста! — удивлялась Ли.

Недавно она побывала у врача. Вот уже три месяца Елизавета Александровна носила в себе новую жизнь и была счастлива.