Александр Сегень – Циньен (страница 40)

— Быть может, пойдем отсюда? — предложил ей Ронг по-китайски.

— Отчего же? — сказала Ли по-французски. — Я очень хочу послушать, как поют влажные жасмины.

Китаянка пела другую песню, и Эрнест поинтересовался, какие в ней слова. Нехотя Ронг стал переводить:

— Самка соловья влюбилась в сокола. Вокруг нее множество соловьев, и все они поют для нее. Один лучше другого. Но она разлюбила соловьиное пение и мечтает только об одном — поскорее увидеть, как в небе летает сокол. И бьет добычу.

— Тоже красиво, — оценил американец.

— Только перевод не точный, — зло сказала Ли. — Самка соловья влюбилась не в сокола, а в тигренка.

— В тигренка? — с недоумением переспросила Хедли.

— Не хочу больше ее слушать! — капризно топнула ногой Ли. — Мне в Китае надоело китайское пение, а тут еще и в Париже его выслушивать. Ронг, расплатись, пожалуйста. Простите, но меня тошнит.

— Заболело сердце? — встревоженно переспросил Эрнест. Он явно еще не знал, что французское выражение «j’ai mal au cœur» означает не «боль в сердце», а «тошноту».

Из Монпарнаса в Пасси шли пешком, долго молчали. Ронг ожидал, что сейчас грянет буря, такая же, как в Индийском океане, на «Тайпине», когда плыли от Цейлона к берегам Африки. Но когда дошли до улицы Ренуар, Ли остановилась и вдруг посмотрела на мужа не то чтобы с лаской, но и без злобы.

— Теперь я хотя бы знаю, что у тебя хороший вкус. Эта Лули очень хороша собой. Только она старая. Ей, наверное, уже под сорок.

— Возможно, ты думаешь, что я нарочно привел тебя в «Клозери де лила»... — заговорил Ронг. Он уже успел в уме прокрутить все возможные варианты ее обид. — И сразу хочу заявить: я знать не знал, что она будет там выступать.

— Надо же, влажный жасмин... — перебарывая слезы, пробормотала Ли. — Во всяком случае, увидев, какая у тебя была красавица любовница, я успокоилась. Если после такой ты влюбился в меня, значит, я тоже хороша собой.

— Я ослеп от твоей красоты, когда впервые увидел тебя!

— Мяу! Что мы стоим! Немедленно домой! Берегись, Сяу-Мяу! Сейчас я тебе покажу, на что способна в постели молодая русская женщина!

И эта ночь была одна из самых страстных ночей в их жизни.

— Не может ли это повредить тому человеку, что у тебя внутри? — беспокоился Ронг.

— Это сделает его только сильнее, — возражала Ли. — Детям, сидящим внутри, очень хорошо, когда их родители дарят друг другу любовь.

А когда все силы иссякли, она лежала в темноте и грустила:

— Какие у нее грустные песни. Мне так жалко ее. Ведь она потеряла тебя. А я тебя никому не намерена возвращать. И мое сердце жаждет биться, ноги — ходить, ум — думать о нашей любви, а руки — обвивать тебя!

* * *

На другой день они гуляли по Монмартру, художники наперебой пытались их рисовать, но ни у одного из них ничего не получалось. Они пытались убедить Ронга и Ли, что таково их художественное видение, но на самом деле видно было, что художнички так себе.

— От слова «худо», — припечатала их Ли.

Зато их очень хорошо сфотографировал забавный старичок, и когда на другой день они получили у него свою фотографию, то ахнули — со снимка на мир смотрели две пары влюбленных глаз, в которых отражалось небо, но не серое, осеннее, а лучезарное, райское. Ронг сидел прямо, стараясь сделать как можно более мужественное лицо, а Ли прижималась к нему своей лисьей щечкой, и казалось, вот-вот замяукает.

Ночью Ли опять говорила про сирень, о том, как каждой весной в московском доме Донских на Пречистенке за окнами она пышно расцветала — белая, лиловая, синяя. И от нее шел такой запах, что казалось, он рождается нарочно для нее, маленькой Лисички, как звал ее отец. А когда шла война, сирень дарила людям надежду, что ничего плохого не предвидится, все опять кончится миром и раем.

— Не кончилось, — вздыхала Ли, глядя из теплого уюта кровати в ночной свет окна, будто мечтая о том, что сирень внезапно заглянет к ним и пришлет привет из далекой России. — Отец всю войну готовил кадры для фронта, служил в Алексеевском училище, обучал юнкеров. Потом началась революция, и, когда в Петрограде большевики взяли власть, он сказал, что ничего хорошего уже не будет. И мы поехали на Волгу, в наше самарское имение. А потом соседи прислали нам письмо, что на нашей Пречистенке шли бои. В Москве повсюду шло сражение. Нескольких пленных юнкеров большевики отвели в наш сад и расстреляли среди тех самых кустов сирени, на которые я так жадно любовалась все свое детство.

* * *

Еще через пару дней, 6 ноября, вечером стояла хорошая осенняя погодка, и они отправились гулять, оставив ресторан под присмотр нового служащего, пожилого китайца, нанятого несколько дней назад, но быстро зарекомендовавшего себя с наилучшей стороны. День у них был русский, а стало быть, Ли, как в китайской сказке, превратилась в Лису. На ней, свернувшись, сидело боа из страусовых перьев, которое она обожала носить в память о путешествии на «Тайпине», хоть и омраченном ссорами и тошнотой, но в целом счастливом, и Ли любила всячески теребить это боа, подбрасывать на ладони, по-всякому обвивать им себе шею и грудь.

— Почему-то многим парижанам эта башня до сих пор кажется уродливой, — сказала Лиса, задрав голову и любуясь творением Эйфеля, прочерченным на фоне бледного, озаренного луной неба. — Я читала, что Мопассан даже предпочитал обедать в ресторане на смотровой площадке башни. Говорил, что, только находясь на башне, не видишь ее и не возмущаешься ее уродством.

— Большой чудак! — счастливо засмеялся Роман, целуя Лису.

— А мне она нравится. Своей новизной. Своей какой-то упругой юностью.

— Да, мне она тоже очень нравится. — Роман внимательно присмотрелся к башне и добавил: — Она бежит в небо.

— Это точно. Вот смотри, Мяу. Весь Париж — это сплошные узорчатые решетки под окнами домов, понастроенных бароном Османом. Эти бесчисленные красивые узоры бегут и бегут параллельно улицам, ими можно бесконечно любоваться. А Эйфель устремил их в небо. Его башня — как бы продолжение этих узорчатых решеток, но в ней они обрели свой главный смысл — небеса.

— Ты очень красиво говоришь, — восхитился Роман. — Жаль, что здесь нет Мао Цзэдуна. Он поэт. Услышав твои слова, он превратил бы их в стихи.

— И смотри, милый мой Мяу, — продолжала свои рассуждения Лиса. — Это очень похоже на жизнь. Жизнь, как узоры на металлических решетках, движется по-над землею. Движется, движется, покуда не приходит день и час, когда Бог призовет эту жизнь человеческую к себе на небо. И тогда весь хитросплетенный узор человеческой жизни устремляется ввысь, точно так же, как эта прекрасная башня. И это так прекрасно!

— Я не хочу, — сказал Роман.

— Не хочешь в небеса? — засмеялась Лиса. — А я хочу. Но только не скоро. Очень не скоро. Хочу насладиться долгой и счастливой жизнью. С тобой. Моим милым Сяу-Мяу. Хоть ты и противный коммунист.

— Сегодня русский день, а ты называешь меня Мяу, — заметил Роман.

— Но мне так нравится называть тебя Мяу! Вот что, по русским дням я буду называть тебя Ромяу. Пойдем к нам, я так хочу насладиться жизнью!

Они поцеловались и пошли по Йенскому мосту на правый берег Сены. Ночной Париж светился многочисленными огнями, коих с каждым вечером становилось все больше. После великой войны они, как светящиеся перелетные птицы, возвращались в город любви.

— Я попросила Франсуазу, — вспомнила Лиса. — Завтра его унесут.

— А мне он нравится, — пожал плечами Роман.

— Ну как тебе не стыдно, Сяу-Мяу! — Лиса шлепнула мужа ладонью по плечу. — Этот злой гений принес России столько горя. Я всегда говорила, что если в русском доме есть его изображения, картины или статуэтки, то в этом доме живут предатели.

— Ты патриот, — с уважением произнес Роман. — Наша борьба за коммунизм основана на патриотизме. Так решил Мао Цзэдун. Вожди русской революции отказались от патриотизма. Они не хотят любовь к своей стране. Они за полный интернационал.

— Коммунизм, революция, интернационал... Прости, Ромочка, но я очень не скоро смогу слышать эти слова без ненависти и внутреннего содрогания.

— Я понимаю тебя. Но у нас в Китае все будет не так, как у вас в России. Мы будем бережегно...

— Бережно.

— Бережно делать с народом. Чтобы народ не страдал.

— Твоими бы устами да мед пить, — вздохнула Лиса.

— Что это значит? — не понял супруг.

— Это значит, было бы хорошо, если бы твои слова сбылись.

— Они сбылутся.

— Сбудутся, — поправила его Лиса, ласково засмеявшись. Но вдруг задумалась, нахмурилась. — Послушай, Мяу, мы всего три недели в Париже, а мне уже снова хочется куда-то и от кого-то бежать... Во мне что-то странное. С тех пор как мы с тобою, я не могу сидеть на одном месте. А как подумаю, что мы здесь надолго, у нас дело, ресторан, эта... как ее... оседлость... Что-то и женишок-полковничек про нас позабыл... Душа моя стремится куда-то безоглядно и безотчетно, как эта башня в небеса. Это плохо?

Она оглянулась и снова смотрела на творение Эйфеля. Ронг последовал ее примеру.

— Это хорошо, — подумав, ответил он. — Что лучше дороги? Но мы можем время от времени куда-то ездить, путешосовать.

— Путешествовать, Мяу. Мой милый Сяу-Мяу! О, смотри! Вон этот, который говорит о себе, что он Толстой! — перестав глядеть на башню, вдруг заметила Лиса хмельную компанию русских. Впереди всех шел и размахивал руками, что-то говоря и то и дело оглядываясь на своих слушателей, писатель из соседнего дома, Алексей Николаевич.