Александр Сегень – Циньен (страница 42)
— Ладно уж, извинюсь, никуда не денусь, — набычился Толстой. — Только не сегодня. Завтра схожу к ним.
— Так что мы стоим тут? Идем в китайский ресторан или нет? — капризно спросила Наталья Васильевна.
— Пожалуй, на сегодня хватит увеселений, — сердито произнес Иван Алексеевич. — А то пуще прежнего рассоримся.
— Я тоже что-то подустала, — зевнула Вера Николаевна. — Двадцать минут одиннадцатого. Пойдем, Ян, домой.
— Доброй всем ночи, — откланялся Иван Алексеевич. — Алешка, надеюсь, ты еще не сегодня умотаешь?
— Куда?
— В свою Совдепию.
— Не знаю, не знаю, может, и сегодня.
— Тогда привет товарищу Троцкому! Оревуар! Или, как теперь принято говорить там, по-ка! — Последнее слово Иван Алексеевич произнес с необычайным артистизмом, будто аккуратно, без выстрела, но с легким хлопком открыл бутылку шампанского. И вторая супружеская пара стала удаляться по Йенскому мосту на правый берег Сены.
— Может, и мы тоже — chez nous?[15] — робко предложила Наталья Васильевна.
— Ну уж нет уж! — сердито-весело взревел Толстой. — Кутить так кутить, гулять так гулять! Вот так и четыре года назад все забились в свои уголочки, chez moi[16] да chez nous, а большевики и взяли нас тепленькими, сонненькими! Да здравствуют большевики, господа! — крикнул он нарочно с вызовом в сторону проходящей мимо еще одной русской компании.
Оттуда злобно зыркнули в его сторону и прибавили шагу.
— Алешка! Побьют! — рассмеялась Наталья Васильевна.
— Кишка тонка, — махнул артиллеристом Алексей Николаевич и крикнул вослед убегающей русской компании: — Трусы! Малохольные! Сеновал!
В поле его зрения возник продавец воздушных шаров, которые, как огромная свора собак, рвались с поводков, завидев в небесах добычу. Он поманил к себе француза, да и тот оказался русским. Толстой ему:
— Permettez, monsieur![17]
А тот ему таким тульским:
— Сильвуплю, — что оставалось только снова расхохотаться, а это Алексей Николаевич делал с удовольствием и постоянно.
— Сколько нас? Восемь? — глянул Алексей Николаевич на жену, Ли и Ронга.
— Каких восемь! Четверо! — крикнула Наталья Васильевна, простодушно смеясь. А Лиса подумала про нее: «Какая она славная!»
— Так у меня же двоится, — продолжал клоунаду Толстой. — Ладно, мусью сильвуплю, давай нам четыре шара.
Он расплатился и взял шары.
— Мерси баку, — сказал смешной лярюсс.
— Баку — это за Кавказом, правильно надо говорить: «мерси в боку», — выдал ёрническое поучение Алексей Николаевич.
Но и лярюсс показал, что за словом в карман не полезет:
— Спаси боку! — И пошел дальше, восклицая: — Ле баллон! Ле баллон! А вот кому ле баллон!
— Отменный лярюсс, — похвалил его вслед Алексей Николаевич и раздал всем по шару. — Держите.
— И что мы будем с ними делать? — спросила Наталья Васильевна.
— Как что! Запустим в небо! — ответил писатель. — Каждый загадывает желание и на счет «три» отпускаем. Раз...
— Погодите, погодите! — взмолилась Лиса. — Ромяу, ты понял, что надо делать?
— Понял, — кивнул Роман. — Поплосить у неба тли желания.
— Очаровательно! — снова рассмеялся Толстой.
— Да нет же, Мяу! Не три, а одно желание и отпустить шар, когда скажут «раз, два, три».
— Понял, — сказал Роман и нахмурился, формулируя в голове свое желание.
— Раз... Два... Три! — И Толстой первым выпустил свой шар, за ним в небо устремились три других. — Полетели желаньица наши. Aux coeurs leger, semblable a ballons![18]
Лиса внимательно смотрела, как летят в небо шары. Впереди всех — шар Толстого, за ним дружно держались друг друга три другие. Вдруг один резко отпрыгнул в сторону и полетел отдельно, в сторону Эйфелевой башни. Только Ли уже не смогла определить, чей это был шар — ее, Ронга или Натальи Васильевны. А неугомонный Толстой уже увлекал к другим забавам.
— Такси! — крикнул он проезжавшему мимо водителю, с важным видом сидящему за рулем новенькой желтой «торпеды», как французы окрестили модель Renо GR. Тот остановился:
— Же вуз экут?
— По роже видно — лярюсс! — засмеялся Алексей Николаевич.
— Так точно, ваше сиятельство! — улыбнулся шофер.
— Садимся, садимся! — распоряжался хмельной весельчак, подталкивая двух русских женщин и одного китайца к машине.
— Да здесь пешком же! — возразила Ли.
— Бог с ним, с вашим рестораном! — отмахнулся артиллерист. — Сейчас кататься! Как зовут нашего возницу? Любезнейший, как к тебе обращаться?
— Прапорщик Касаткин, ваше сиятельство.
— Почем знаешь, что я сиятельство? А я ведь, братик мой, и впрямь граф.
— Что же мы, не видим человека?
— Верх опусти, прапорщик, хочется свободы.
— Не застудитесь? — заботливо осведомился шофер.
— Сегодня не холодно.
— Куда изволите?
— В Россию, прапорщик Касаткин!
— Это пожалуйста. По какому маршруту?
— По прямому. Пока что вдоль Сены.
— Рад стараться, ваше сиятельство!
И они помчались в желтой «торпеде» с открытым верхом. Толстой впереди, рядом с водителем, его жена, Лиса и Роман — на заднем сиденье. Хоть вечер и радовал теплом, но, когда помчались, ветерок стал быстро остужать головы — мол, я вам покажу Сеновал! Ишь вы!
— Живем в Пассях, катаемся на таксях! — воскликнул Алексей Николаевич. — Второе нашествие русских варваров на Париж.
— И одного китайца! — приплюсовала Лиса своего Мяу к варварам.
Пролетев набережную Бранли, «торпеда» перемахнула через Сену по мосту Альма и устремилась в сторону Елисейских полей. Алексей Николаевич громко пел «Боже, царя храни», Касаткин от всей души подпевал ему, впадая в патриотически-монархический восторг, но едва «торпеда» свернула на Шанз-Элизе, Толстой без паузы перешел от царского гимна к «Интернационалу» и первый куплет пропел в полном одиночестве, при явном и полном неодобрении прапорщика Касаткина, но, когда дошел до второго катрена, Ронг стал вдруг ему громко и весело подпевать:
И следующий катрен они уже громко распевали, совершая поворот по площади Звезды вокруг Триумфальной арки, где еще три дня назад Ли возмущалась надписями, свидетельствующими о том, что Наполеон и при Бородине победил, и при Малоярославце...
— И даже при Березине, где его, драпающего, наши лупили и в хвост и в гриву, еле ноги унес, собака!
И вот теперь под своды чванливой арки неслись голоса писателя Толстого и ее мужа Романа: