Александр Сегень – Циньен (страница 44)

— Некогда. Едем, не останавливаемся! — И Лиса прильнула к своему Роману, прижалась, стуча зубами. — Грей меня!

* * *

— К вам заходил некий господин, — доложила консьержка Маруся, тоже из эмигранток. Лиса уже успела прозвать ее «Маруся-ларуся». — Весьма импозантный. Только пьяный.

— Что хотел?

— Оставил вам это.

Маруся-ларуся протянула Лисе конверт.

— Ладно, потом прочитаем! — И Лиса нетерпеливо повлекла мужа наверх.

Ворвавшись в квартиру, она яростно на него набросилась, жадно целуя и срывая одежды, успела ногой пнуть дверь, замок которой хорошо сам собой закрывался, если с ним обращаться уважительно, а если так, то ударялся и отскакивал, оставляя дверь приоткрытой.

О, если бы не эта невежливость в отношении замка!..

Утолив любовный голод, они лежали, раскинувшись на широкой кровати, счастливые, утомленные. Лиса проводила указательным пальцем по груди мужа:

— На тебе совсем нет ни волоска на груди. И мне это даже нравится. Я чуть не убила тебя, когда ты улыбнулся этим противным француженкам. Такая ревность вспыхнула! А потом — жажда!

В комнате царил полумрак. Эта квартира была обставлена небогато, но с большим вкусом. В спальне висела картина, изображающая повернутую спиной к зрителю девушку в белоснежном кружевном платье, пытающуюся в прыжке повторить летучесть Эйфелевой башни, изображенной на заднем плане.

— Один из четырех шаров сбежал от остальных, — задумчиво произнесла Ли. — Боже, как хочется жить дальше! Так, как мы живем с тобой, мой Сяу-Мяу. Как хочется снова оказаться в том вечере, когда мы впервые встретились! Мяу, сегодня какой-то особенный вечер. Я как никогда счастлива. Лежи и не шевелись.

Она выбежала из спальни в гостиную, закрыла за собой дверь. Роман посмотрел на часы — без пяти минут полночь. Через пять минут у них с Лисой наступал китайский день, и он снова станет Мяо Ронгом, а она — Мяо Ли. Что она там затеяла? Какую очередную свою выдумку?

Ровно в полночь дверь спальни распахнулась, и Ронг увидел не Ли, а снова богиню луны Чан Э, в великолепном ярко-красном костюме, который они вместе с его костюмом того маскарада привезли с собой в Париж. Спереди к платью крепились богато украшенный фартук и сетка цветных шнуров с вплетенными нефритовыми кольцами. Головной убор состоял из золотых лепестков и был украшен цветами из алого граната. На лицо с этого головного убора, подобно струям дождя, ниспадали нити нефритовых шариков.

— Как ты прекрасна, жена моя! — в восхищении воскликнул Ронг по-китайски.

— Струи дождя... Струи любви... — загадочным голосом ответила Ли по-французски. Она снова исчезла, а вернувшись, бросила Ронгу его одежды. — Одевайся, Тигренок! — крикнула она мужу по-китайски. — Сегодня у нас маскарад! Три дня назад было сто дней со дня нашей встречи, а мы забыли отпраздновать.

— Как же мы забыли подсчитать, — вздохнул Ронг, облачаясь в темно-синий халат, расписанный драконами, с колоколообразными рукавами, украшенными манжетами, обтянулся по талии широким поясом вишневого цвета.

— Я сама только что подсчитала, когда захотелось нарядиться в платье богини луны. Идем, Мяу, у нас есть бутылка вина и пирожные.

Они вышли из спальни в гостиную, и он хотел включить электрический свет, но Ли попросила его зажечь свечи. Вскоре пять золотых языков пламени в разных углах озарили комнату.

— Ты так прекрасен, супруг мой! — воскликнула Ли, глядя, как Ронг откупоривает штопором бутылку вина.

Он посмотрел на нее и засмеялся:

— Ты так прекрасна, жена моя!

— За нас, Сяу-Мяу! За нашу любовь!

— За нашу любовь, Ли!

Темно-красное, почти черное бордо побежало в бокалы. Стекло зазвенело, губы приникли к краям бокалов.

— А ты отвернись! — приказала Ли массивной статуэтке Наполеона, хмуро взиравшего на их счастье из темного угла гостиной. — Завтра тебя здесь не будет. Ишь ты, стоит и подсматривает!

Она обратила внимание на белый бумажный прямоугольник, брошенный на пол, когда Ли, обвиваясь вокруг Ронга и целуя его, тащила мужа в спальню. Конверт так и остался валяться, и теперь она подняла его, открыла и прочитала на небольшом кусочке картона написанное пляшущим почерком: «Мне необходимо передать вам значительную сумму денег от организации “Лебединое озеро”. Зайду позже. Профессор Юпитер Шварценшванн».

— Что-то мне это очень не нравится, — промолвила Ли по-русски, чувствуя, как легкое опьянение бежит по жилам.

— И сегодня, значит, сто дней со дня гибели моего друга Конфуция, — вздохнул Ронг по-китайски.

Душу Ли охватила тревога.

— Замок! — воскликнула она и хотела пойти проверить, захлопнулась ли входная дверь.

Но в ту же минуту дверь распахнулась, и перед ними предстал мрачный и пьяный человек в черном костюме, плаще нараспашку и серой шляпе, которую он снял и отшвырнул в угол. В отличие от Ли, он аккуратно закрыл дверь, и замок за ним надежно захлопнулся.

— Полковник Трубецкой! — в ужасе воскликнула Ли.

— Бон суар, — щелкнул он каблуками и с отвращением усмехнулся. — Гляжу, у вас тут весело! Маскарад устроили, голубочки?

— Кто вам позволил входить без разлешения? — сурово спросил Ронг.

— Кто? — пьяно уставился на него Борис Николаевич. — А вот этот господин. — И с этими словами он вытащил из кармана вороной пистолет. Ну, что скажете, богиня луны Чан Э?

— Скажу, что и сегодня охотнику И не достанется никакой добычи, — ответила Ли.

— А вы еще похорошели, деточка, — зло промолвил Трубецкой. — Пора кончать балаган. Пора вернуться к суровым мужским законам Илиады.

— Вы сильно пьяны, охотник И, — усмехнулась Ли. — Напились для храбрости? А вы, как вижу, отменный сыщик, коли смогли разыскать нас. Вам бы в сыске служить. Хорошая профессия для эмигранта в Париже. Не станете же вы руль крутить. И спрячьте, пожалуйста, свою пугалку.

— Пугалку? Неужто вы, Елизавета Александровна, думаете, что я пришел пугать вас?

— Именно это я и думаю, — продолжала храбриться Ли, почувствовав, что только так можно избежать несчастья. — Спрячьте пистолет, кому сказано! Не то я стану кричать. — Она приблизилась к окну и распахнула его.

В эту минуту Ли померещилось, что сирень — белая, лиловая, синяя — хлынула ей в лицо!

— Вас я не трону, — сказал Трубецкой. — Вы — дочь генерала Белой армии, и я обязан вернуть вас родителям. А вот этого... За то, что он убил офицера Белой армии Арнольда Гроссе, я сейчас застрелю у вас на глазах. Иначе он снова как-нибудь улизнет от справедливого возмездия.

— Вы не сделаете этого, — с презрением произнесла Ли. — Бог не допустит.

— Бог?.. — усмехнулся Трубецкой. — Ну и дура же вы, Елизавета Александровна! Да посмотрите на себя трезво. Вырядилась в какие-то китайские тряпки, хочет быть китаянкой. Нашла себе этого урода китайского и бегает с ним по миру. От чего бегаешь? От судьбы своей, лапочка! От меня. Я твоя судьба, а не этот молокосос. Который до тебя из кровати в кровать скакал, да и потом будет изменять тебе направо-налево. Потому что китайцы сладострастники, у них нет понятий верности. Да, я узнавал про них. Как только ты утратишь красоту молодости, он тотчас найдет себе какой-нибудь новенький влажный жасмин. Ну что ты так смотришь на меня, с такой ненавистью? Я же правду говорю тебе и добра желаю. С певичкой этой, с этой продажной Ай-Лули... Да мы с ним делили ее, вместе спали с ней, только он раньше, а я позже.

— Заткнись! — крикнул Ронг по-французски.

— Нет, это ты tait-toi! — разъярился Трубецкой и направил дуло пистолета на Ронга. — Что, сволочь, не выучил еще, как по-русски «заткнись»? Не нравится правда-матка? А в русском языке есть такое понятие — правда-матка. Она всему основа. А все остальное кривда. Так вот, слушайте, птенчики! Ах ты, Лиза-Лизавета, моя сладкая конфета... Еще не поздно, опомнись! Вот моя рука! — он протянул в сторону Ли руку с распахнутой ладонью. Левую, потому что правой целился из пистолета в Ронга. — Бери ее, и мы пойдем с тобой по жизни. Правильно пойдем, а не по подпольным коммунистическим норам. И тогда я не убью этого урода, пусть живет. Все равно рано или поздно подохнет в каких-нибудь застенках. Или в боях за свою, как там ее... la revolution permanente[21]... так, что ли? Хватай мою руку! Я даю тебе спасение. Я, полковник русской армии Трубецкой, георгиевский кавалер. Ну же! Не будь дурой!

— Затыкнись! — крикнул Ронг уже по-русски.

— Молись своим китайским демонам, мальчик! — прорычал Борис Николаевич, стараясь пробудить в себе жестокость, но не находя сил для свершения убийства. Ему бы вспомнить фамилию того руководителя солдатского комитета, застреленного им в окопах весной 1917 года, но, как бывает с пьяными людьми, это слово, эта фамилия, постоянно жившая в его сознании, именно сейчас не хотела выплывать. Он наставил дуло пистолета на Ронга.

— Перестаньте, прошу вас! — воскликнула Ли, и голос ее дрогнул. — Борис Николаевич! Ведь вы же хороший человек!

Трубецкой целился в Ронга, но никак не мог заставить себя надавить на спусковой крючок. Тут почему-то его внимание привлек Наполеон, угрюмо взирающий на происходящее.

— Гляжу, вы уже офранцузились, — зло усмехнулся полковник. — Бонапарту поклоняетесь.

Он перевел дуло пистолета на Наполеона и хотел сделать жест, будто стреляет в него, но неожиданно нажал на курок, и комнату оглушил выстрел. Наполеон отозвался каким-то пружинным звуком, и в следующую секунду Ли упала ничком, ударившись лбом о подоконник.