Александр Сегень – Циньен (страница 39)

Тень новой ссоры лишь надвинулась, но, к счастью, отлетела быстро прочь. В первых числах ноября Ронг и Ли решили пройти по Монпарнасу, посмотреть, где они могли бы встретиться в четырнадцатом году, а заодно посетить ставший модным ресторан «Поместье под сиренью» — «Клозери де лила» на бульваре Монпарнас. Может, что-то позаимствовать для своего заведения.

— У нас «Ли», у них «Лила», — сказал Ронг. — К тому же в этот ресторан любил ходить Ленин.

— Ле Нин, — нарочито по-китайски произнесла Ли.

В ресторане оказалось многолюдно, свободных столиков не было, сажали за один столик разных гостей. Ронга и Ли усадили с каким-то молодым американцем и его рыжеволосой женой, которая выглядела старше его. Американцы конечно же не знали ни русского, ни китайского и по-французски объяснялись с трудом, в отличие от Ронга и Ли. Но, выпив вина, две молодые пары кое-как стали понимать друг друга.

— Советую вам заказать большую тарелку шукрута. Это эльзасское блюдо здесь готовят бесподобно. Мы с Хедли поженились в сентябре и сразу решили ехать в Париж, здесь искать счастья, — сообщил американец. — Живем сейчас в отеле «Жакоб». Дороговато.

— А я вам скажу, что снимать квартиру дешевле и лучше. Мы с моим Мяу поженились в конце июля и сначала жили у родителей мужа, есть такой город в Китае — Ситан, китайская Венеция. Очаровательно, но скучно. Мяу, ну согласись! И мы потом тоже решили искать счастья в Париже, — призналась Ли.

— Какое совпадение! За это надо выпить!

— Вообще-то мне не очень-то можно. — Ли так вся и сияла. Ей очень нравилось сообщать всем о своей беременности. — Я на третьем месяце.

— Беременна? Я, наверное, тоже! Но чуть-чуть можно. Выпьем! — подняла бокал бесшабашная американка.

— Если пить пиво, ребенок будет потом невысоким. Для девушки это хорошо, а юноша может стать жокеем, — в свою очередь беззаботно стал рассуждать американец. — Подумать только: мы, две пары влюбленных, поженились в один и тот же год и отправились из разных концов земного шара, чтобы сойтись здесь, на бульваре Монпарнас.

— Жаль, что сейчас не весна и не цветет сирень, — вдруг загрустила Ли.

— Но пройдет осень, зима и придет весна, — успокоил ее Ронг, всегда готовый развеивать любые ее огорчения.

— Ты так считаешь? — засмеялась Ли. — Ну, тогда я спокойна. Мой муж бывает очень смешным и милым. Он вполне может объявить, что после осени наступает зима, потом весна, потом лето. И с этим не поспоришь.

— Может, если бы он этого не объявлял, времена года стали бы перепутываться, — с иронией отозвался американец.

— А я бы хотела, чтобы было так: три дня зима, три дня весна, три дня лето и три дня осень, — мечтательно вздохнула Ли.

— Мой Эрнест тоже бывает наивен и мил, как ребенок, — призналась рыжая Хедли. — Мне часто кажется, что я его мама. Он на восемь лет меня моложе.

— Я на два года моложе своего Ронга, но порой и мне кажется, что я его мама. И даже иногда хочется нашлепать его.

— В таком случае, Ронг, выпьем за наших мам! — засмеялся Эрнест. Он был очень славный малый.

— А чем вы занимаетесь в Париже? — придав себе важности, раскачивалась на стуле его жена.

— Мы с мужем открыли небольшой ресторанчик, и муж назвал его моим именем — «Ли». Вот как. Мне приятно.

— А что оно означает?

— Оно очень означает. Вертикаль между небом и землей.

— Правда? Такое длинное значение и такое короткое китайское слово — всего лишь «Ли».

— Да, слушайте, в китайском языке много таких чудес. К примеру, наша фамилия «Мяо». думаете, это что?

— Кошка?

— Здрасьте вам, «кошка»! Она означает «молодые растения, победоносно растущие вверх к небесам».

— Ого!

— Хочу учить китайский!

— Зачем ты придумываешь лишнее, Ли? — краснея от ее вранья, сказал Ронг по-китайски. — «Мяо» означает просто «растущие саженцы».

— Не любо — не слушай, а врать не мешай, — ответила ему Ли по-русски.

— Но вы, кажется, совсем не китаянка, — заметила Хедли.

— Я? — вскинула голову Ли. От выпитого винца ее понесло. — С чего вы взяли?

— Вы не похожи на китаянку. У вас вполне европейское лицо.

— О, вы не знаете! Исконные китаянки выглядят как я, вполне по-европейски. Так выглядели все самые древние китайцы. И лишь потом они смешались с японцами, филиппинцами, вьетнамцами и прочими соседями и стали похожи на них. И лишь немногие унаследовали исконную китайскую внешность.

— Как это интересно! Я и не знала. Ты знал об этом, Эрнест?

— Конечно, знал. А самые древние ирландцы похожи на большинство китайцев, как я. У меня, кстати, и фамилия китайская.

— У вас? А какая?

— Хемин Гуэй.

— А ведь и вправду! Или вы придумываете все?

— Не более, чем вы, милая Ли.

— А каков род ваших занятий, мсье Хемин Гуэй?

— Он журналист. Корреспондент газеты «Торонто стар». Но смею вас уверить, в будущем из него получится великий писатель.

— Мы будем следить. Как вы говорите? Хемин Гуэй?

— Именно так. Хемин Гуэй.

— Только слитно, в одно слово.

— По-китайски это означает «человек, чьи слова вызывают восхищение», — мигом соврала Ли.

— А мое имя — Хедли — тоже очень красивое, только я не знаю, как его перевести на французский. А полное мое имя — Элизабет Хедли.

Ли чуть не выпалила: «Я тоже Елизавета!» — но вовремя вспомнила о своем вранье, что она истинная китаянка.

Расхваливаемый американцем шукрут впечатления не произвел.

— Это же просто кислая капуста, которую отварили и поверх нее насыпали ветчины и колбас, — сказала Ли Ронгу по-русски. — В Москве такое подавали разве что в самых дешевых трактирах. Под дешевую водку.

— Как вам шукрут? — спросил американец по-французски.

— Formidable![14] — слукавила Лиса, а по-русски добавила: — Вот уж действительно, формидабль какая-то, а не ресторанное блюдо.

И все было хорошо до тех пор, покуда в «Клозери де лила» не вышла на сцену китайская певица, не первой молодости, но красивая. При ней был небольшой оркестрик из китайских народных инструментов — янцинь, баньху и флейта, а за пианино сидел один и тот же француз, аккомпанировавший предыдущим исполнителям. Она запела грустную и красивую песню на китайском языке. Посетители ресторана, доселе оживленно болтавшие, попритихли, внимая низкому и печальному голосу китаянки.

— О чем она поет? — спросил Эрнест, и Ронг тотчас принялся переводить:

— Ее сердце разговаривает с ногами, руками и головой. Сердце спрашивает, почему они еще способны ходить, действовать, думать. В то время, как тот человек, которого сердце любит, перестал являться на свидания. И сердце не хочет больше работать бесполезно. Оно привыкло стучать в такт другого сердца. А другое сердце отныне бьется для другой женщины.

— Потрясающе! — воскликнул будущий писатель. — Какая поэзия!

Певица продолжала петь и вдруг увидела Ронга. Голос ее задрожал, и она с трудом смогла справиться с волнением, допела свою грустную песню. Низко поклонилась в ответ на бурные аплодисменты.

— Перед вами выступает певица из Шанхая, — объявил пианист. — Несравненная Лули!

Ронг сидел ни жив ни мертв. Ли, державшая его руку в своей, впилась ему в ладонь ногтями.

— Вас зовут Ли, ее — Лули, а сидим мы в «Клозери де лила», — усмехнулся американец Эрнест.

— А что значит «Лули»? — спросила Хедли.

— Я не знаю, — пробормотал Ронг.

— Он знает! — Голос Ли не предвещал ничего хорошего. — Мяу, что значит имя «Лули»?

— Влажный жасмин, — промолвил Ронг, готовый провалиться под землю, в чрево Парижа.

— Влажный жасмин! — с ненавистью повторила Ли по-русски.