Александр Сегень – Альпийские снега (страница 76)

Однажды Драчёв спросил Арбузова:

— Как думаешь, кто победит, Чайковский или Вагнер?

И Василий Артамонович сразу догадался:

— Конечно, Чайковский! Потому что легкий, как птица. Не случайно он от чайки. А Вагнер тяжеловесный, как вагон с чугуном. Я нисколько не сомневаюсь, что снова победит Александр Невский, а псы-рыцари под лед провалятся.

— Да, Вагнер должен проиграть Чайковскому. К тому же он и мой антипод. По ту сторону фронта главным интендантом вермахта является как раз человек по фамилии Вагнер.

Хорошо, что Арбузов временно поселился у Драчёва: с полуслова друг друга понимали, и повар скрашивал одиночество интенданта, тоскующего по жене и дочкам. Вместе они переехали из Потаповского переулка на Тверскую-Ямскую, стали обживать новую квартиру.

И вдруг словно мороз среди лета:

— Павел Иванович, обещай, что не будешь сердиться.

— Вот терпеть не могу этого предисловия! — рассердился Драчёв. — Бывало, дочки: «Папочка, обещай, что не будешь ругаться», — значит, или кошку подстригли, или на стене нарисовали «Явление Христа народу». Говорите прямо!

— На фронт хочу.

— Так я и знал!

— По ночам снится. Будто я приполз на передовую с пустым термосом. Бойцы спрашивают: «Где борщ? Где каша?» А я не могу признаться, что вместо них накормил интендантское ведомство. Однажды даже приснилось, будто они, как птенцы в гнезде, рты разевают, и рты эти желтые-прежелтые!

— Да как же ты на протезе?

— А про летчика Кузьмина слышал?

— Нет.

— Ну здрасьте! Старший лейтенант Кузьмин Георгий, ас, в прошлом году осенью был сбит в воздушном бою, получил ранения обеих ног, да еще потом и обморожение. В госпитале ампутировали одну ступню и треть другой ступни. Но научился ходить в специальной обуви и весной этого года вернулся в строй. Погоди, у меня есть вырезка из «Красной звезды».

— Да, вспомнил, ты мне ее уже показывал. Только что проку?

— Как это что проку!

— А так, что я тебя на фронт не отпущу.

— Не имеешь права.

— Да я на тебя напишу рапорт, что ты отказываешься кормить служащих Главного интендантского управления.

— Ты же не Кунц.

— Нет, но и ты не хами.

— Разве я хамлю?

— Конечно. Я его устроил на чудесную должность, а он — на фронт! Приобрел для него чудодейственный протез, а он этим спешит воспользоваться в своих коварных целях. Расцениваю это как предательство. Рапорта я, конечно, писать не стану, но из друзей тебя вычеркну.

— Не вычеркнешь.

— Почему же не вычеркну?

— Не имеешь права.

— Ты просто пользуешься моим добросердечием. А это и есть хамство.

— Согласен. Вот хаму и не место в Москве.

— А ты хотя бы знаешь, где твоя часть сейчас сражается?

— Разумеется. На Валдае.

— Если ты выполнишь свой преступный замысел, я прикажу не снабжать Валдай продовольствием.

— Ну, это уж вы совсем заврались, товарищ генерал! — рассмеялся Василий Артамонович.

Но Повелеваныч не привык сдаваться. Он разузнал, где именно Арбузов должен будет проходить медкомиссию, и подговорил личного сталинского эскулапа, чтобы тот приказал врачам категорически не выписывать шеф-повару столовой ГИУ разрешение на фронт.

Через неделю, вернувшись на Тверскую-Ямскую, Драчёв был тяжело ранен запахом водки и курева. Оказалось, это любезнейший Василий Артамонович сидит в своей комнате, курит и пьет водяру, закусывая корочками от черного хлеба. На столе перед ним лежал отстегнутый протез. При виде хозяина квартиры Арбузов обратился к кому-то невидимому:

— Извольте видеть, явился. Вот сейчас ему протезом по башке!

— Как так? Василий Артамонович! Сроду такого не бывало. Ты и алкоголь, да еще и табачище!

— А скажите честно, преподобный Павел Иванович, это вы подговорили комиссию?

— Да, я, и не скрываю! — с вызовом ответил главный интендант. — Поскольку ты нарочно стремишься снова подставить свою жизнь под немецкие пули. Что это за любовь такая, если она тащит человека в погибель!

— При чем здесь любовь? — зло спросил Арбузов, наливая себе еще полстакана водки. — Любовь к солдатам. А не то, что ты думаешь.

— Немедленно прекратить пить и курить! Ты же раньше не употреблял.

— Раньше? Употреблял. А потом бросил и то и другое. Для улучшения вкусовых рецепторов. А теперь мне начхать! — Василий Артамонович намахнул водки, чиркнул спичкой и закурил новую папиросу. Хотел принять позу эдакой независимости, но качнулся и чуть со стула не шваркнулся.

— Немедленно прекратить этот балаган! — топнул ногой Повелеваныч.

Но тот в ответ только ухмыльнулся с вызовом:

— Не запугаете. Что, мне съехать с вашей квартирки? Да хоть сейчас!

— Голубчик, — взмолился Драчёв, — у тебя нервный срыв. На почве самовнушения, что ты никому не нужен.

— А мы все никому не нужны! — воскликнул горестно повар.

— Глупости, — не оставлял попытки его урезонить главный интендант. — Я снабжаю нашу доблестную Красную армию, ты кормишь моих сотрудников, стараясь скрасить жизнь людей изысканными блюдами. Причем творишь из ничего. Успокойся, Вася! И прекрати, умоляю. Сколько там у тебя еще папирос осталось?

— Три.

— И водки на один глоток. Допей, докури и ать-два спать.

— А вот и нет! — продолжал бесчинствовать Арбузов. — Жизнь не имеет ровно никакого смысла. Я всю жизнь творю шедевры кулинарии, а люди их — ам! — и нету. Сходили в сортир и забыли. И про них, и про меня вместе с моей кулинарией.

— Не забыли, а запомнили навсегда, чем ты их угостил.

— И что толку?

— А то, что ты через изысканные блюда проявляешь любовь к человеку. А это и есть то, ради чего мы созданы Богом.

— Каким еще Богом, Павел Иванович, опомнись!

— Ну, не Богом, а кем-то там, кто вместо Него. Ведь вместо Него пока что никого не придумали.

— И не надо никого придумывать, потому что все бессмысленно. Ам! — и нету. Ни еды, ни нас с тобой.

— Да как ты смеешь говорить такое! Я снабжаю Красную армию всем необходимым для великой грядущей Победы.

— И Валдай?

— И Валдай. Да это я нарочно так сказал про Валдай, потому что не хочу, чтобы ты на фронт отправлялся.

— А куда же мне прикажешь отправляться?

— Сейчас в кровать. Допей, докури и шагом марш дормир в потемках. А когда придет наша великая Победа, я скажу Сталину, чтобы на победном пиру главным поваром был Василий Артамонович Арбузов. А Сталин, между прочим, мне симпатизирует.

— Сталин? Зачем же тогда он живет в Кунцеве, если оно в честь Кунца названо?

— Глупости не городи. Кунц здесь ни при чем. Вот он точно пустышка, ам! — и нету его.