Александр Сегень – Альпийские снега (страница 75)
Начальник военных сообщений армии полковник Пристром проявил бездеятельность в организации подвоза продовольствия и фуража к районам войскового тыла по железнодорожной магистрали Москва — Сухиничи — Барятинское.
Начальник отдела продовольственного снабжения армии интендант первого ранга Захарьев также бездействовал в ликвидации перебоев со снабжением частей и соединений продфуражом и не принял мер к своевременному завозу частям армии обмундирования и обуви.
Произошло это далее потому, что Военный совет армии (тт. Болдин и Сорокин) мало уделял внимания делу организации тыла армии и бесперебойного снабжения войск.
Руководство тыла Западного фронта также мало интересовалось работой аппарата тыла 50-й армии и, зная о перебоях в питании частей армии, своевременно не помогло армии в период создавшихся затруднений в снабжении.
Приказываю:
1. Начальника тыла 50-й армии генерал-майора Суркова и военного комиссара Управления тыла армии старшего батальонного комиссара Нарышкина за бездеятельность и несвоевременное обеспечение войск армии средствами снабжения, повлекшие серьезные последствия, предать суду.
2. Начальника военных сообщений той же армии полковника Пристрома снять с должности как не справившегося со своими обязанностями.
3. Начальника продовольственного отдела армии Захарьева за допущенные перебои в снабжении продовольствием и за срыв обеспечения бойцов и командиров обмундированием отдать под суд.
4. Обращаю внимание Военного совета 50-й армии — генерал-лейтенанта тов. Болдина и бригадного комиссара тов. Сорокина на неудовлетворительное руководство с их стороны Управлением тыла и службами снабжения армии.
5. Начальнику тыла Западного фронта генерал-майору интендантской службы Виноградову и военному комиссару Управления тыла фронта Иванову за отсутствие должного контроля за работой Управления тыла 50-й армии и начальнику Управления продовольственного снабжения того же фронта Захарову за несвоевременное обеспечение армии продфуражом объявляю выговор.
6. Военному совету 50-й армии и Военному совету Западного фронта в 5-дневный срок навести должный порядок в хозяйстве и снабжении 50-й армии и доложить мне о проделанной работе по укреплению тыла и упорядочению снабжения армии.
Народный комиссар обороны И.СТАЛИН.
Читая эти жгучие строки, Павел Иванович только и ждал, что появится пункт семь: «7. Главного интенданта РККА генерал-майора Драчёва П.И. отдать под трибунал». И недоумевал, почему текст приказа оборвался без упоминания его имени. Ведь напрашивалось. Если не трибунал и не высшая мера, то хотя бы «снять с должности», «разжаловать в рядовые», «лишить всех наград». Но и этого не вписал добрый нарком обороны И.Сталин. За что такая милость?
А может, это ему только снится? Ведь такого не может быть!
50-я армия была сформирована в августе 1941 года в составе Брянского фронта, затем перешла в состав Западного. Участвовала в неудачной Рославльско-Новозыбковской наступательной операции и оказалась почти полностью уничтожена, сформирована заново и доблестно сражалась в битве под Москвой. Драчёв хорошо знал и первого командующего 50-й армией генерал-майора Петрова, погибшего под Орлом в октябре, и второго — генерал-майора Ермакова, его по приказу Жукова отстранили от должности и арестовали по обвинению в самовольном отступлении от позиций. Судили, приговорили, приговор обжаловали, помиловали и отправили заместителем командующего 20-й армией. На место Ермакова Жуков назначил генерал-лейтенанта Болдина, своего сослуживца по Белорусскому округу...
Итак, Сурков. Константин Вениаминович. Сорок два года. С восемнадцати лет кадровый военный. Уж с ним-то Драчёв, помня об особом значении 50-й армии для фронта, постоянно находился в контакте. Хорошо знал его и хорошо к нему относился. Сухой, подтянутый, молчаливый, слова из него не вытянешь, но докладывает все четко и ясно, ничего не пропустит.
— Руку готов за него отдать на отсечение, — уверял Павел Иванович, явившись на прием к Хрулёву.
— Руку спрячь пока, — нахмурился Андрей Васильевич. — Я сам в недоумении. Сам хорошо знаю Суркова, собирался к ордену Красного Знамени его представить. И вдруг — на тебе! Не верю. А главное, грязное пятно на всех нас, работниках тыла. В такое время, когда обстановка на фронте все хуже и хуже. Что делать будем, Повелеваныч?
— Надо срочно писать ходатайства. Отдельно от моего и отдельно от вашего имени. Пусть назначают новую проверку. Проверяющие ведь тоже не ангелы. Хорошо бы знать, кто они такие. Может, взятку просили, а Сурков не дал. Срочно! А не то засудят и расстреляют к чертовой матери честного человека. Кто такие Нарышкин, Пристром, Захарьин?
— Ну как... Проверенные все люди. Болдин не держал бы при себе всякую сволочь.
— Знать бы, откуда ноги растут.
В тот же день главный интендант и главный по тылу написали характеристики на Суркова, и Хрулёв лично отвез их Сталину. Теперь оставалось только ждать, что решит Верховный.
Павел Иванович мучительно пытался догадаться, откуда и впрямь растут ноги. Кому мог перейти дорогу Сурков? Или это такой хитрый ход, чтобы запятнать репутацию интендантской службы и лично его, генерал-майора Драчёва, репутацию, на которой доселе не было пятен, если не считать ссору с Жуковым в Монголии и перевод на преподавательскую работу три года назад. Неужели Жуков мстит? Не может быть, он не такой мелочный. Помнит, конечно, про япону мать, но не станет изобретать столь гнусную интригу. Хотя... Сурков прибыл на Халхин-Гол вместо Драчёва. Потом Павел Иванович однажды спросил его, как ему работалось при Жукове, и немногословный Константин Вениаминович коротко ответил:
— Умолчу.
Не исключено, что Жуков, с подозрением относившийся ко всем интендантам, и его как-то обижал. Может, Сурков тоже послал его к матери всех японцев, кто знает. И вот сейчас, учитывая, что Сталин раздражен провалом большого контрнаступления и обстановкой на фронтах, Жуков решил так отомстить?
И все-таки нет, никак не вязалась подобная подлость с образом грубого, но, безусловно, выдающегося полководца, каковым видел его Драчёв.
В июне Хрулёв мрачно сообщил, что к делу о срыве снабжения 50-й армии пристегнули начальника организационно-планового отдела Управления тыла полковника Комлева, начальника автодорожного отдела Самошенкова, начальника отдела ГСМ Лисицына и начальника отделения по хлебопечению Хохлова. Состоялся суд...
— Суд?! — воскликнул Павел Иванович.
— Суд, — уронил это тяжелое слово Андрей Васильевич, и оно ударилось о крышку его стола, как чугунное ядро, как мерзлый ком земли о крышку гроба. — Сурков, Нарышкин и Комлев приговорены к расстрелу. Остальные каждый на десять лет лишения свободы. Все осужденные лишены воинских званий.
— Которых к расстрелу — расстреляны?
— Еще нет. Временно исполнение приговоров отложено.
— На какой срок?
— До окончания войны. Учитывая сложившуюся обстановку.
— Слава богу! Еще есть время доказать их невиновность!
Глава тридцать первая
Чайковский или Вагнер?
Слова «обстановка на фронтах» снова, как в 1941 году, произносились всеми с тревогой и горечью. Она, эта проклятая обстановка, к середине 1942 года и впрямь складывалась хуже некуда. Немцы, отброшенные от Москвы, вовсе не собирались снова на нее наступать, и наше военное руководство неправильно предсказало направление главного удара кампании второго года войны. Войска вермахта со стороны Курска и Харькова пошли в наступление на Воронеж и область Войска Донского, устремившись к берегам Волги, на Кавказ, к бакинским нефтяным месторождениям. Согласно новым предсказаниям, если они и пойдут на Москву, то не с запада, а с юга, со стороны Воронежа, Липецка и Тамбова, через Рязань. Поток возвращающихся в столицу беженцев тотчас иссяк. Жена и дочери главного интенданта тоже намеревались летом вернуться в Москву, как только Ната окончит школу, но отец категорически запретил им покидать Новосибирск, объясняя это конечно же не обстановкой на фронтах, да и вообще никак не объясняя. Сами догадаются, ведь в сводках не скрывалось о наступлении врага на Воронеж. Павел Иванович повесил на стене огромную карту СССР, на которой почти каждый день передвигал наклеенные на булавки флажки, красные — советские и черные — немецкие. Мария Павловна писала, что они тоже завели себе такую, и, когда красные флажки передвигались на запад, девочки кричали «ура!», хлопали в ладоши и пели: «Гремя огнем, сверкая блеском стали...», а когда черные перемещались на восток, они плакали.
Сводки передавал по радио диктор Левитан, его голос нравился Сталину. С начала Второй мировой войны Левитан регулярно зачитывал донесения геббельсовского информационного агентства об успехах Германии в Европе и Африке, даже 22 июня 1941 года началось с того, что левитановский голос озвучил реляцию о победах Роммеля в Северной Африке, и уж потом Молотов объявил о вторжении Гитлера на территорию СССР. Вторая мировая война, придя в Россию, переоделась в Великую Отечественную, а голос Левитана становился грозным, как музыка полета валькирий Вагнера, когда сообщалось о наступлении вермахта, и торжественным, как «Увертюра 1812 год» Чайковского, когда диктор объявлял об успехах Красной армии. Так вот, если зимой и весной сорок второго чаще звучал Чайковский, то летом снова вторгся Вагнер.