Александр Сегень – Альпийские снега (страница 78)
— И держите меня в известности. Впереди тяжелые лето и осень. Нам надо выстоять, как в прошлом году. Судя по всему, немцы намерены дойти до Волги и по ее правому берегу наступать вверх, в сторону Москвы, чтобы подойти к ней на сей раз с юго-востока. Так что вы не спешите вызывать своих из эвакуации.
— Я и не спешу.
— Кутузов?
— Врачи говорят, динамика улучшилась.
— Навоевался, хрен собачий!
Никифор Иванович с февраля являлся начальником Управления продовольственного снабжения Крымского фронта, и 2 мая его тяжело ранило, через десять дней удалось эвакуировать и перевезти в госпиталь во Владимир.
— Все хотят на фронт, — вздохнул Драчёв.
— Все... На фронте людей хватает, — продолжал сердиться Хрулёв. — Залижет раны, я его к себе возьму начальником восемьдесят восьмой центральной базы. Нечего по фронтам скакать. На передовой, конечно, легче, не надо каждый день мозги мучить, где и что достать.
Вопрос о нагрудных знаках отличия отпал до лучших времен, хотя Павлу Ивановичу казалось обидным, что многие люди не боевых специальностей тоже вносят весомый вклад в будущую Победу, а их за это никак не награждают. Не только медицинские работники, повара, пекари, водители автомашин и железнодорожных составов, но и портные, не жалея рук, штопающие постоянно приходящее в негодность обмундирование, сапожники, восстанавливающие сапоги и валенки, слесаря, столяры, коневоды... А военные корреспонденты, а фронтовые кинооператоры? Гибнут и получают ранения наравне с красноармейцами. Да, в конце концов, почему бы не быть значку «Отличный интендант»?! Или «Отличный работник тыла»? Конечно, дуракам — объект для шуточек, мол, а вместо пулемета или торпеды — изображение крысы. Но всем дуракам не угодишь. И не объяснишь, что и у тыловика забот полон рот, если он честный человек, болеющий за свою Родину.
В таких раздумьях Драчёва застал телефонный звонок.
— Брат мой дывынтындант! — раздался в трубке веселый голос председателя Совета министров Монголии. — Это маршал Колбасан тебя беспокоит, помнишь такого?
— Сайн байна уу, Чойбалсан ах минь! — ответил Драчёв, и настроение его мгновенно взлетело в монгольские небеса, как всегда бывало, когда звонил этот человек. — Ах аа, эруул мэнд ямар байна? — справился он о его здоровье.
— Здоровье коровье, а бока как у быка, — ответил Чойбалсан. Эту присказку придумал Павел Иванович и однажды так ответил маршалу, а тому понравилось, запомнил. — Ты не болеешь?
— Нет времени болеть, брат.
— Что там герман? Опять навалился на вас?
— Ничего, как навалился, так и отвалится.
— Я вам лошадок снова отправил.
— Вот за лошадок тебе и всей Монголии огромнейшее баярлала! — воскликнул главный интендант и стал вспоминать, как по-монгольски будет «лошадь». Вспомнил: «адуу». — Монгол адуу лучше всякого танка. Недаром мудрый Будённый сказал: «Рано списываете лошадку, она себя еще покажет!»
— Семен Михайлович — великий человек, — согласился Чойбалсан.
Накануне войны многие говорили, что кавалерия больше не нужна. Благодаря таким деятелям и вопреки уверениям Будённого, вышла разнарядка, согласно которой на дивизию РККА полагалось по штату три тысячи лошадей, и начхать, что в вермахте по шесть тысяч на дивизию. На территорию СССР немцы вторглись, имея миллион лошадей. Умные, сволочи, сообразили, что и по сей день, как сказал Наполеон, в России нет дорог, есть только направления. А как зарядят дожди, эти направления превращаются в бездорожье. Однако там, где завязнут колеса, выручат копыта. Причем непарные.
Но у лошади есть один существенный недостаток — ее могут убить. Или покалечить. И если автомобиль можно починить, то лошадь вернуть в строй очень непросто. Только за первый год войны из семнадцати с половиной миллионов погибло шесть, то есть каждая третья лошадка. До зарезу необходимо пополнять табун. Вот тут и пригодилась дружеская Монголия. Уже в сорок первом стали приходить партии лошадей той самой породы, что осталась без видоизменений еще, почитай, со времен Чингисхана. Свифт, сочиняя страну гуигнгнмов, конечно, не имел в виду Монголию, но Монголия и есть страна гуигнгнмов, поскольку в ней людей живет меньше, чем пасется коняшек.
С марта монгольское правительство приступило к плановому заготовлению лошадей для СССР, их скупали у населения по выгодным ценам и теперь поставляли в счет долга Монголии перед Советским Союзом. Вот об очередной такой поставке и сообщал Драчёву маршал Чойбалсан.
— Сколько? — спросил Павел Иванович.
— Тавин мянга.
— Пятьдесят тысяч? Отлично! Спасибо тебе, брат мой! Баярлала!
— Жена и дочки с тобой? В Москве?
— Нет, они в эвакуации, в Новосибирске.
— Будешь писать письма, передавай привет от товарища Колбасана.
Глава тридцать вторая
Мелкий бес
Радость, как и беда, не приходит одна. Не успел он поговорить с Чойбалсаном, как позвонил Хрулёв, попросил приехать к нему на Гоголевский бульвар.
— Хорошие новости, — добавил он, чтобы Драчёв не волновался, а то, не приведи бог, и вовсе инсульт шандарахнет.
Новости и впрямь оказались хорошими. Пятно отстирывалось. Новая проверка состояния дел в снабжении 50-й армии не подтвердила фактов, обнаруженных первой проверкой.
— Кое-какие недочеты выявлены, но всё, Павел Иванович, каюк, нет больше грязного пятна на нашей репутации. Все приговоры обжалованы и отменены. Сурков и все остальные отправляются на Юго-Западный фронт к маршалу Тимошенко.
— Рядовыми?
— Зачем же? Все восстановлены в званиях. Правда, с орденом Суркову придется повременить.
— Вот ведь Достоевский!
— Кто Достоевский?
— Да Сурков. Достоевского ведь тоже к расстрелу приговорили, а потом отменили.
Возвращаясь в управление, Павел Иванович все напевал себе под нос:
— Паду ли я, стрелой пронзенный, или мимо пролетит она?
Монгольские лошадки, устранение пятна на репутации — жизнь посылала ему в этот день радости. Но что-то грызло под сердцем, какое-то нехорошее предчувствие. Ведь известно, что от радости до печали один шаг. Хорошо смеется тот, кто смеется последним. И все подобные народные мудрости. Вот и сейчас он чувствовал, что беды лишь отступили и вскоре нагрянут снова.
И, особенно остро ощущая тоску по жене, он тихо напевал, сидя в служебной эмке:
— Приди, приди, желанный друг! Приди, приди, я твой супруг...
Когда генерал-майор Драчёв подошел к двери своего кабинета и достал из кармана ключ со ступенчатой бородкой, что-то заставило его не спешить, он почему-то огляделся по сторонам и лишь после этого вставил ключ в замок. В последнее время ригель замка капризничал, он все собирался его починить, да руки не доходили. Но сейчас ригель поддался мгновенно, дверь распахнулась, и в следующую секунду некто, как мелкий бес, шмыгнул в кабинет первым, ошпарив ухо главного интенданта свистящим:
— Иди сюда!
Опешивший Павел Иванович так и замер в распахнутой двери, а этот бесёныш по-хозяйски прошел к столу, сбросил на него фуражку с черным козырьком, васильковой тульей и краповым околышем, уселся на стул, будто это он хозяин кабинета, и, стрельнув исподлобья в Драчёва злыми серыми глазами, повторил:
— Иди сюда, тебе сказано!
На нем была летняя гимнастерка защитного цвета, перечеркнутая от правого плеча до левого бока тонким ремнем, на груди орден Красного Знамени и медаль «ХХ лет РККА», но на малиновых петлицах всего три шпалы, что подвигло Павла Ивановича еще больше возмутиться:
— Вы что себе позволяете, капитан! Как обращаетесь к генералу! Немедленно покиньте мой кабинет!
— Слушай сюда, генерал! — продолжал хамить пришелец. — Сейчас ты еще генерал, а через минуту будешь рядовой. Сюда смотри!
Он вынул из нагрудного накладного кармана удостоверение, распахнул его и показал главному интенданту. С фотографии на Павла Ивановича взглянуло то же злое и довольно глупое лицо, как у сидящего за его столом. Но главное, что, подойдя поближе, он прочитал: «Капитан Кунц Сергей Станиславович, старший уполномоченный контрразведки». Вот так встреча! Он еще раз внимательно пригляделся к незваному гостю. Сутулый, весь в перхоти, прическа, что называется в народе, «Тоскую по ножницам», из кадыка торчат недобритые волоски, и никоим образом не похож на своего папашу, если только Станислав Юрьевич Кунц является его отцом. У того лицо приплюснутое, хитрое и лукавое, в глазах ирония и самоуверенность, а у этого физиономия вытянутая и выражение злобного дурака, не очень уверенного в себе, но пытающегося распоряжаться судьбами. У того пузико, а этот как гвоздь. Тому лет пятьдесят, а этому под сорок. Или он только выглядит старовато: ранние морщины, весь какой-то... искуренный, потёрханный.
Пришелец нарочито щелкнул корочками удостоверения, спрятал в карман, а из другого достал потрепанную желто-голубую пачку папирос «Волга–Москва», выудил из нее единственную оставшуюся папиросу, из которой обильно просыпался табак. В спичечном коробке у него оставались три спички, две из них чиркнули и не зажглись, третья осчастливила, папироса, почти опустошенная, зажглась, но мгновенно сгорела без остатка и потухла.
— Вашу мамашу! — выругался капитан Кунц, швыряя все эти папиросно-спичечные потроха в пепельницу. Выглядеть эффектно явно не получалось, и это его смутило. Но он пытался продолжить фанаберию, щелкнул пальцами с нестрижеными серыми ногтями. — Закурить сюда! Быстро!