Александр Сегень – Альпийские снега (страница 79)
— Не курю, — ответил Драчёв, делая шаги по кабинету и всем своим видом показывая, что он ждет, когда освободят его место за столом. Он думал о том, что не хочется, но придется упрашивать Сталинградский военный округ о выделении имущества со своих складов для фронта, ползущего на восток.
— Зачем же пепельница?
— Для гостей.
— Я что, не гость?
— Я вас не звал. А значит, не гость, а оккупант. Разрешите, я за свой рабочий стол сяду. У меня дел невпроворот.
Капитан Кунц неожиданно послушался, вскочил, понял, что провалил увертюру, лицо его сделалось еще злее, и он опять приказал:
— Садись сюда!
— Именно это я и намереваюсь сделать, — хмыкнул Драчёв, сел за свой стол, стряхнул с зеленого сукна табачную присыпку, открыл ящик и извлек из него первую попавшуюся папку. Сердце колотилось от негодования и неизвестности, чего ждать дальше. — Так какова цель вашего визита, капитан? Поверьте, мне некогда.
— Слушай сюда! — гавкнул Сергей Станиславович и вдруг сделался жалким, но вызывал гадливость, а не сочувствие. Он подошел к венецианскому окну, уставился в него, выпрямился, громко хрустнул пальцами. Вздрогнул, будто увидев на Красной площади нечто противное его натуре. Прищурился. — Все ясненько. Сюда, стало быть, поселился. Окошечки себе такие завел, не абы как. Венецианские? И как тебе все удается? На Минина и Пожарского любуешься.
— Не только. На храм Василия Блаженного, на Спасскую башню, на Кремль, в котором, между прочим, работает товарищ Сталин.
— Он не между прочим там работает, а работает. «Между прочим»! Выбирай выражения!
— Придется две тысячи триста тридцать второй склад перебазировать в Балашов... Слушайте, капитан Кунц, почему вы мне все тыкаете? Я же к вам на «вы» обращаюсь, хотя я старше вас и по званию, и по возрасту. Вам сколько?
— Сколько мне лет, это сюда не касается, — ответил незваный гость, почему-то всякий раз налегая на слово «сюда», из которого постоянно вылетали брызги слюны.
Бывают же такие уроды! Павла Ивановича тошнило от одного вида злого дурака. Вот про кого Чойбалсан бы сказал, что от него не пахнет человеком.
— Отцу вашему, Станиславу Юрьевичу, лет пятьдесят. Значит, вам тридцать. Хотя выглядите старше. Так?
«Если склады перебазировать в Камышин, Балашов и Баланду, отдел вещснабжения сможет возобновить работу по нормальному обеспечению войск».
— Ну, допустим, отцу пятьдесят четыре, а мне тридцать шесть. Откуда ты про отца знаешь? Впрочем...
— Знаю. Он все еще под арестом?
— О-ля-ля! — засмеялся капитан Кунц и щелкнул пальцами. — Мало ты моего отца знаешь. Он из любой передряги выкарабкается.
— Я почему-то не сомневался, — вздохнул и усмехнулся главный интендант, размышляя о том, что надо будет отрядить с фронта ответственных приемщиков для организации отправки маршрутных поездов непосредственно в армии.
— Слушай сюда! — снова озлобился Сергей Станиславович. — Отец-то мой выкарабкается, а вот ты под вопросом. Тебе самому сколько сейчас?
— Секрета нет, сорок пять в январе исполнилось.
«И от каждой армии нужны приемщики и сопровождающие».
— Вот сорок пять и останется, — осклабился капитан госбезопасности. — Вышак тебе грозит, ясненько? Вышачок! Как говорится... — Он снова уставился на Минина и Пожарского и процитировал: — «Случайно им мы не свернули шею».
— О, Джека Алтаузена вспомнили? — покачал головой Драчёв. — Ну, что же вы остановились? Продолжайте. «Подумаешь, они спасли Расею!» Так? «А может, лучше было б не спасать?»
«Уфимский пятьсот семьдесят первый склад тоже надо подключать, и немедленно».
— А между прочим, Джек Алтаузен ровно месяц назад погиб на фронте, будучи военным корреспондентом. Ему было столько же, сколько мне. А в это же время такие, как ты...
— Чем же я не хорош? — раздраженно спросил главный интендант. — Вот вы меня отвлекаете, а мне срочно нужно связаться с Борисоглебском и Липецком по поводу котлов для полевых кухонь. У меня не решен вопрос с брезентовыми ведрами. С конскими торбами. Много вопросов, а вы мне мешаете.
— Слушай сюда, — уже спокойнее и не брызгая слюной, снова сюдакнул капитан Кунц. — Нам все известно о преступном заговоре в интендантском ведомстве, которым ты руководил.
— Ведомством или заговором? — не понял Драчёв.
— Заговором! — рявкнул Сергей Станиславович. В букве «р» у него всякий раз что-то постреливало, как угли в костре. — Вам с Хрулёвым пока, как говорится, удалось замять дело генерала Суркова и выгородить врага народа. Но Сурков лишь звено в цепи.
— А, так Хрулёв тоже участник заговора?
— Не просто участник, а один из его руководителей.
— А Сталин?
— Что Сталин?
— Он тоже один из заговорщиков? Ведь он утвердил снятие судимости с Суркова и остальных. Слушайте, что вы мне голову морочите? А мне чрезвычайно срочно нужно подготовить приказ об эвакуации воронежского склада! Дело, не терпящее отлагательства.
— Воронежский склад подождет. Так... — Младший Кунц снова вперился злыми глазами в Минина и Пожарского. — «Довольно нам двух лавочников славить», — вновь процитировал он. — Склады, лавочки, магазинчики...
— Кстати, у Джека Алтаузена есть и неплохие стихи, — заметил главный интендант. — «Письмо жены» не читали? «Это Родина мне написала чистым почерком верной жены».
— А распорядись-ка, чтобы принесли папиросы и спички. Сюда. Быстро!
— Не могу. Никогда этим не распоряжался.
— Пепельницу на столе держишь, а папирос не держишь?
— Ко мне даже Сталин со своим табачком приходит, — с вызовом произнес Повелеваныч и добавил: — Сюда. Или он, согласно вашим сведениям, тоже руководитель заговора?
— А между прочим, никого нельзя оставлять вне подозрений, — вздернул брови капитан Кунц. — Таков принцип всех сотрудников госбезопасности. Даже самим себе нельзя доверять.
— А сами себя вы в чем подозреваете?
— Шутить изволишь?
— Ну, вы же только что сказали, что даже самим себе... Так все-таки что же вы от меня сейчас хотите? Я бы уже столько дел успел сделать! Термосы...
— Сейчас? Слушай сюда, нам известно, что у тебя в квартире на Тверской-Ямской скрывается повар-диверсант Арбузов. Признавайся, термос, так или не так?
— Почему же скрывается? Он временно проживает у меня за неимением собственного жилья в Москве.
— В каких вы с ним отношениях?
— В дружеских. — «Семьдесят вагонов, не меньше...» — Если это допрос, то почему не отвезти меня на Лубянку?
— Всему свое время, как говорится.
— И почему он повар-диверсант?
— А то ты не знаешь! Ваньку-то не ломай, как говорится. Арбузов травил на фронте бойцов. Ядом, как говорится.
— Где говорится? Каким ядом? Выражайтесь четче. Черт-те что, ей-богу! В Воронеже водопровод и канализация вышли из строя, нужно решать, что делать, иначе эпидемия...
— А вот мы и хотели у тебя спросить, каким ядом гражданин Арбузов травил красноармейцев?
— Мне кажется, у вас что-то с психикой не в порядке. Арбузов был ранен, утратил ногу, после излечения носит протез, служит шеф-поваром столовой Главного интендантского управления. Можем вместе пойти туда пообедать и убедиться, что никаких ядов пища не содержит. Вы позволите мне позвонить?
— Вашу мамашу! Звони, заодно выявим других твоих подельников. — Тут Сергей Станиславович достал из кобуры пистолет Коровина — первый советский браунинг — и наставил его дуло на главного интенданта РККА.
— Благодарю. — Павел Иванович снял трубку и позвонил Хрулёву. — Андрей Васильевич, простите за беспокойство. Да, Драчёв. Сейчас у меня в кабинете находится капитан госбезопасности Кунц Сергей Станиславович. Угрожает мне табельным оружием, требует признаний, каким ядом интендантское ведомство травит бойцов на передовой. Узнайте, пожалуйста, чтобы я мог дать ему ответ. Не то он застрелит меня ненароком. Спасибо. Жду.
— Смотри сюда! — приказал Кунц, едва только телефонная трубка вернулась на рычаги. — Мне лично дана разнарядка приводить приговоры на месте, в случае если враг оказывает сопротивление. Понял меня?
— Понял, русским языком хорошо владею.
— Так. Еще какими языками?
— Немного французским, немного немецким и совсем немного монгольским. А госпитальную базу по железнодорожной линии Камышин — Балашов вы вместо меня будете создавать? Более двадцати тысяч коек, между прочим!
— Слушай сюда! Про твое французское и монгольское прошлое нам хорошо известно.
— Что именно?
— В семнадцатом году, когда советский народ проливал кровь, совершая революцию, ты проливал кровь, защищая Париж от германской армии. В тридцать девятом, когда Красная армия доблестно сражалась на Халхин-Голе, ты ее обворовывал. Был изобличен генералом Жуковым и сбежал в Харьков. Как говорится, бесполезно изворачиваться. Оружие есть?