Александр Сегень – Альпийские снега (страница 81)
— В Кащенку, — ответил майор, мол, а куда же еще?
— А Щепоткин и правда убит?
— Никакого Щепоткина нет, это лишь плод больного воображения.
— Откуда же орден и медаль?
— С полковника Отрошенко.
— А полковник Отрошенко?
— Разрешите удалиться, товарищ генерал-майор?
— А полковник Отрошенко?
— Жив пока. Но в тяжелом состоянии.
— Спасибо вам. — Павел Иванович от души пожал руку Иосифу Товиевичу. — Всего хорошего.
— Простите, что не уследили.
— Уж пожалуйста, следите. Скажите, а Кунц, он и впрямь Кунц? Удостоверение у него настоящее?
— К сожалению, настоящее. Здравия желаю, товарищ генерал-майор.
На том наваждение закончилось. Павел Иванович подошел к венецианскому окну и посмотрел на Минина и Пожарского. Вспоминались детали недавнего допроса. Как сумасшедший Сергей Станиславович обещал в ближайшее время взорвать и памятник работы Мартоса, и неповторимое творение Постника Яковлева, а на их месте будет построен обелиск Мировой Революции и воздвигнут памятник «Победившая Свобода», и то и другое — творения той самой Содомитовой или Содометовой, о которой говорил Арбузов.
— Бред какой-то! — содрогнулся главный интендант.
— Да конечно же бред, — согласились князь из рода Рюриковичей Дмитрий Пожарский и думный дворянин, земский староста Кузьма Минин, избавители Отечества от поляков, литовцев и запорожских казаков.
Москву спасли Минин и Пожарский, а Драчёва — майор Штрудель. Павла Ивановича всегда удивляло, каких только не встречается фамилий.
Мысли разбегались во все стороны, как воробьи. Пулями простреливали огромное полотно дел, требовавших немедленного решения. Что это было? Почему ненормальный сын Кунца явился именно к нему? Единственная зацепка — Арбузов. Но все равно как-то ничего не укладывалось, не вязалось и не склеивалось. Допустим, этот псих узнал о связи своего папаши с Зиной, но чем тогда перед ним виноват шеф-повар столовой ГИУ? И какое отношение имеет главный интендант Красной армии ко всей этой интриге?
Скоротечное следствие, которое Павел Иванович пытался провести, стоя у окна и мысленно разговаривая с Мининым и Пожарским, рассыпалось песком и комьями, как бывает, когда идешь по зыбким тропам и куда ни шагнешь, всюду обвал. Одно оставалось ясно: явление мелкого беса есть предвестие какой-то очень большой беды.
Глава тридцать третья
Все еще Вагнер...
И в таких раздумьях его застал начальник Упродснаба Белоусов, явившийся к нему в кабинет с чудовищным известием:
— Товарищ генерал-майор! Разрешите доложить. Конвой рассеян!
— Что-что?!
— Арктический конвой PQ-17 рассеян немцами.
Очередной конвой ленд-лиза состоял из тридцати трех американских и британских транспортов и двух советских танкеров — «Донбасс» и «Азербайджан». Эта армада везла около трехсот самолетов, почти шестьсот танков, более четырех тысяч грузовиков, более полутора сотен тысяч тонн авиационного бензина и других материалов, включая продукты питания.
Оборудованные аэростатами заграждения, все суда конвоя были защищены зенитными орудиями и пулеметами, которые обслуживались специальными военными командами. В эскорт ближнего прикрытия входили корабли британских ВМС под командованием адмирала Луиса Гамильтона: шесть эсминцев, четыре противолодочных траулера, четыре сторожевых корабля, три тральщика, два корабля ПВО, две подводные лодки, танкер и три пассажирских судна, переоборудованных в спасательные. Эскорт дальнего прикрытия представляла эскадра под командованием адмирала Джона Тови: двенадцать эсминцев, линкоры «Дюк оф Йорк» и «Вашингтон», авианосец «Викториоуз», крейсера «Камберленд» и «Нигерия». Трудно себе представить, как можно преодолеть столь мощное прикрытие. И тем не менее немецкие самолеты, вылетавшие с норвежских аэродромов, и торпедоносцы, выплывшие из норвежских фьордов, сумели совершить чудо — уничтожить корабли прикрытия и заставить конвой PQ-17 рассеяться, то есть всем его транспортам плыть к Мурманску и Архангельску поодиночке.
— Надеясь отныне лишь на свои жалкие зенитки и милость Божию, — подытожил свое сообщение Василий Федотович. — Америкашки! — воскликнул он. — Дорого им обошлось празднование их проклятого Дня независимости! А немцы — герои. И это нельзя не признать. Совершили такое, что навсегда войдет в историю.
— В голове не укладывается! — Павел Иванович схватился обеими руками за голову, столь же не защищенную от гипертонических атак, как транспорты конвоя PQ-17 от германских подлодок, торпедоносцев и бомбардировщиков. — Дай-то Бог, чтоб хотя бы треть всех транспортов доплыла до Мурманска или Архангельска. Союзнички! Уроды! Что же за день-то такой безумный! Ладно, по нашему ведомству этот конвой не имел такого огромного значения. Но самолеты, танки, грузовики... Все вместе на семьсот миллионов американских долларов. И призвано было обеспечить армию численностью пятьдесят пять тысяч человек. Обвал! Катастрофа! Второй Пёрл-Харбор.
— Хуже, — покачал головой Белоусов. — В Пёрл-Харборе, говорят, большинство кораблей были старые, чуть ли не списанные. Их нарочно подставили под японцев, чтобы оправдать перед своим народом вступление в войну. А тут вся продукция почти с конвейера. День независимости! Я бы сказал, что День независимости от ума.
— Ковбоистая беспечность! — Павел Иванович не находил себе места. Присел на подоконник, вскочил, сел за свой стол, но снова вскочил, подошел к карте. — Где это случилось?
— Вот здесь, — указал Василий Федотович. — В Баренцевом море, южнее Шпицбергена.
— То есть сейчас рассеянный конвой двинется к нашим берегам через все Баренцево море? Весь как на ладони у немцев и без какого-либо прикрытия.
— Наша авиация постарается...
— Мне Арсений Григорьевич сказал, что на этот конвой англичане хотят выманить из норвежских фьордов линкор «Тирпиц», — сказал Драчёв, имея в виду командующего Северным флотом вице-адмирала Головко. — Хороша приманка! Все равно что щуку вместо блесны ловить на «Звезду Африки».
— Это что?
— Самый большой алмаз, он же «Куллинан». Тоже мне устроили рыбалку, сукины дети. Правь, Британия, морями! И американцы болваны. Нашли время веселиться. Перепились небось янки в дудль. Не могли свои виски выпить по прибытии в порт назначения.
— Им, видите ли, день в день подавай. Раздолбаи! Вот и воюй с ними бок о бок после этого.
— Да, немцы зверюги, — согласился Драчёв. — Я их грозную стать еще по Франции запомнил. А сейчас они еще больше заслуживают уважения. Такую оплеуху под Москвой получили, французы бы уже лапки кверху подняли, а эти, смотри, прут и прут! Такой конвой раскурочили!
Весь остаток дня он решал неотложные дела и с пылающей головой подсчитывал возможные убытки, намечая, чем заменять нехватку, теша себя надеждой, что рассеянные в Баренцевом море транспорты сумеют добраться до советских берегов.
Вот так день! Начался за здравие, а кончился за упокой.
Когда наступила летняя безлунная ночь, Павел Иванович подошел к венецианскому окну. Там за бумажными андреевскими крестами царил мрак, и он обратился к этому черному мраку как к своему антиподу:
— Ну что, Вагнер, ликуешь?!
В полночь он, смертельно усталый, все же добрел по летней теплой Москве до своего нового жилища на 4-й Тверской-Ямской. Арбузов, вполне освоивший протез, да к тому же намеревающийся легко пользоваться им на фронте, тоже ходил с работы пешком и теперь уже маячил дома, ждал друга, чтобы вместе попить чаю и побеседовать.
— Господь с тобой, Павел Иванович! — воскликнул он при виде Драчёва. — На тебе лица нет.
И главный интендант подробно рассказал ему о катастрофе конвоя PQ-17. А затем вспомнил про мелкого беса:
— И вот еще, голубчик... Помнится, ты просился на фронт? Пожалуй, для тебя теперь там может оказаться безопаснее, чем в Москве. Готовься к перекомиссии.
— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! — удивился Василий Артамонович. — Это на тебя мои бесчинства подействовали?
— Вовсе нет, — ответил Павел Иванович и так же подробно, как про несчастный арктический конвой, рассказал о визите Сергея Станиславовича, добавив:
— Был такой писатель Федор Сологуб. У него есть повесть «Мелкий бес». Там этого мелкого беса называют недотыкомкой. В точности про моего сегодняшнего гостя.
Страсть к книгам никогда не покидала Павла Ивановича, собравшего огромную библиотеку. Он даже с некоторых пор, еще до войны, пристрастился их собственноручно переплетать, изучил тонкости переплетного мастерства.
Выслушав, Арбузов задумчиво произнес:
— Да уж, недотыкомка... Бедолага! Воображаю, в какой обстановочке он вырос. Небось папаша дрючил сыночка по любому поводу.
— Учил в каждом встречном-поперечном видеть врага...
— Как ты сказал? Встречном-поперечном? — усмехнулся Арбузов.
— Да, а что? Разве нет такого выражения?
— В том-то и дело, что есть, и даже очень.
— В смысле? — не понимал Драчёв.
— Объясню. У нас в столовой ГИУ есть один повар, старичок немец, Шенеман Виктор Альфредович, он объяснил мне, что такое Кунц. Как такового, обособленного, в немецком языке слова «кунц» нет. Но есть выражение «хинц унд кунц», означающее то же самое, что наше «всякий встречный-поперечный». У нас же тоже нет отдельного слова «поперечный человек». «Хинц унд кунц» это типа «всяко-разно», «что под руку попало».
— Забавно, — откликнулся Павел Иванович. — Я учил немецкий, но не настолько. А вот то, что этот хинц унд кунц твоей персоной интересовался, это ничуть не забавно.