Александр Сегень – Альпийские снега (страница 82)

— Да что же я совершил такое, чтобы мне стоило опасаться?

— Возможно, Кунц-старший докопался до твоих отношений с Зинаидой и решил тебя прижечь.

— Этот мир как шляпа, в которой сложены записочки, и ты никогда не знаешь, какого содержания записку вытащишь, — произнес Арбузов.

— Может, там будет: «Я люблю вас». А может: «Съешь муху», — продолжил Драчёв.

— Или: «Иди на фронт, Вася!» Так что же, ты отпускаешь меня?

— Сам не знаю... Не хочется. Но жизнь непредсказуема. Ты стараешься, все делаешь идеально, а тебя мордой о стол. Или ничего не делаешь, но тебя окатывают волны успеха. Человек сидит в своей квартире, ничего не подозревая, счастлив, а за стенкой злоумышленники готовят на него нападение. В Монголии у нас был начальник Особого отдела Вовченя. Он считал, что каждый кто ни попадя — потенциальный враг народа. На всех писал доносы, включая командарма Конева. Тогда Ивана Степановича перевели на Дальний Восток. А когда в прошлом году случилась Вяземская катастрофа, Конева, уже в звании генерал-полковника, как командующего Западным фронтом хотели расстрелять. Следственная комиссия во главе с Молотовым и Ворошиловым приняла во внимание и доносы Вовчени. И ты знаешь, кто больше всех заступался за Ивана Степановича?

— Нет, не знаю.

— Мой личный неприятель.

— Кунц?

— У тебя один Кунц на уме! Жуков Георгий Константинович. Он добился, что Конева не расстреляли, а отправили на должность командующего Калининским фронтом. Так что Жуков хоть и оскорбил меня, но в целом глубоко порядочный человек. И выдающийся полководец.

— Я же говорю, что ты святой. Обычно люди если враждуют с кем-то, то ненавидят своего недруга во всех его проявлениях.

— Нельзя быть субъективным. Особенно мужчине. Женщина может себе позволить быть субъективной. Она если любит, то всем своим существом, если ненавидит, то не замечает в предмете ненависти никаких достоинств. А мужчина обязан соблюдать объективность. Но я не про это хотел сказать. А про то, что тот Вовченя, в частности, доносил на меня, как я служил в экспедиционных войсках и защищал буржуазную Францию.

— Можно подумать, Франция способна быть какой-то другой, не буржуазной.

— Я уверен, что на многих таких, как мы, воевавших во Франции, поступали доносы. И все мы в особой папке.

— Точнее, в одной шапке. С записками. И некто вдруг завтра вытащит записку, а в ней написано: «Арбузов».

— Или «Драчёв». И уж за меня никакой Жуков не заступится.

— А за меня никакой Драчёв.

— Если мою записку вытащат раньше, то да. Так вы что же, уважаемый, когда-то были заядлым пьяницей и курильщиком?

— Кто? Я? — подбоченился Василий Артамонович. — Конечно. Гуляка праздный. Когда меня, такого хорошего, жена и сын поменяли на гораздо более обеспеченного, да к тому же и высокопоставленного деятеля индустриализации, я решил: море по колено! Ведь я интересный, яркий, а они бросили меня ради какого-то скучного сундука. Деньжонки водились, я гулял и кутил. Заметь, не пьянствовал, а кутил. Для тебя, трезвенника, и то и другое — одно и то же, как хинц унд кунц.

— Да нет, я понимаю, кто алкоголик, а кто кутила.

— А кто развратник и кто гуляка?

— Тоже понимаю. Я не гуляка и не кутила, но со стороны-то вижу, какие есть гомо сапиенсы. Я интендант до мозга костей и должен уметь все на свете правильно оценивать. Не пью и не курю, но мне известно, какие сорта вин и табака лучше, какие хуже. Скажем, ты бы не стал, наверное, курить папиросы «Волга–Москва», а когда устроил тут ярамаз, курил «Герцеговину Флор».

— Кого я устроил?

— Ярамаз. У нас в тридцатой дивизии был один турок, Мехмет, он так называл всякое веселье, граничащее с бесчинством.

— Хорошее слово, сочное. Я, значит, ярамаз устроил?

— Конечно, протезом меня хотел отхерачить.

— Стыдно!

— Ладно, дело прошлое. Я про «Герцеговину Флор». «Любым папиросам даст фор “Герцеговина Флор”», — написал Маяковский. Кстати, еще до революции выпускалась фабрикой Габая, пережила все потрясения, Гражданскую войну, нэп и прочее.

— Правда, что ее Сталин курит?

— Правда. Но в основном трубку. И предпочитает лучший виргинский табак. Я даже в перечень товаров конвоя PQ-17 вписал ящик табака «Эджвуд» и ящик гаванских сигар. Специально для Иосифа Виссарионовича.

— А он и сигары?

— Очень любит. Причем оригинальным способом. Мне Хрулёв рассказывал. Отрезает кусочек и вставляет в чашу трубки. Поэтому никто и не видел его с сигарой в зубах.

— Да, с сигарой в зубах Сталину никак нельзя.

— С сигарой только буржуев изображают. Вообрази: Сталин с сигарой, в бабочке и в цилиндре...

— Смотрелось бы смешно.

— Но Сталин не представитель буржуазии, он вождь народа. А эти идиоты американцы свой День независимости! Если транспортный корабль «Дэниэл Морган» немцы пустят на дно, то прощайте и «Эджвуд», и сигары гаванские! А вместе с ними и тонны продовольствия, что, конечно, важнее, чем курево для товарища Сталина.

— Хорошо, что Кунц не слышит эти слова!

— Старший или младший?

— Оба. Сволочи. Как земля таких рождает?

— Вопрос в другом, рождаются все хорошими малышами, а как они потом становятся: кто-то будет Суворов и Пушкин, а кто-то Кунц? Встречные-поперечные. И мешают хорошим людям жить и заниматься делом. В книгах тоже бывают главные герои, а бывают встречные-поперечные, чтобы возникал конфликт. Значит, они тоже нужны. Без них герои не могли бы полностью раскрываться, проявлять себя, чтобы мы могли их уважать и любить.

— А тебе жалко младшего Кунца?

— Да, он жалкий какой-то. Ни то ни сё.

— «Ni ceci ni cela», как говорят французы.

— Кстати, о них: французский национальный освободительный комитет «Сражающаяся Франция» обратился к нам с предложением выслать группу летчиков и авиамехаников, чтобы они могли сражаться вместе с нами против немцев. Все-таки вспомнили, как мы с тобой Париж отстояли. А мне, значит, для этих французов добывать сыр «Рокфор» и колбасу «Андуйетт»! Три месяца тебе даю на то, чтобы заглушить свою совесть на фронте, и возвращайся, Вася, будешь им жаркое по-бургундски... Тридцать шесть лет... Это я уже опять о капитане Кунце. Родился после революции пятого года. Перед его юношеским взором прошел весь ужас Гражданской войны. Чекист папаша, скорее всего, лютовал в двадцатых. Сыночка по своей линии пристроил. Муштровал. А тут ежовщина, кругом враги народа, а психика ослабленная, вот парнишка и расфокусировался. Да, кстати, для французов надо американские гондоны приберечь, они это дело любят.

— Ты, Павел Иванович, на работе привык сразу несколько дел решать, вот и сейчас в две струи одновременно дуешь.

— Интересно, кто такой Щепоткин? Хотя нет, Штрудель сказал, что никакого Щепоткина нет, он плод воображения Кунца.

— Подожди, Павел Иванович, штрудель — это венский пирог, рулет с фруктовой или маковой начинкой. Я сам его много раз выпекал из пресного, тонко раскатанного и вытянутого теста. Но ни разу штрудель не сообщал мне никаких сведений о Щепоткине.

— У меня у самого сейчас не мозги, а рулет из тонко раскатанного теста. Ах, как же моя Маруся пироги из тонкого теста умеет!.. Штрудель — это тот майор, который избавил меня от Кунца-младшего. Фамилия такая. Иосиф Товиевич.

— Евреи тоже считают штрудель блюдом своей национальной кухни, в основном яблочный, у них главный принцип: теста больше, начинки меньше. Мне, кстати, так тоже больше нравится. А то иные навалят яблок или ягод...

— Ты начал рассказывать, как гулял и кутил, но не закончил свой рассказ.

— Да там и рассказывать нечего. Однажды я понял, что теряю профессиональные качества, не могу определить, достаточно ли блюдо соленое или перченое. В этот ужасный день меня как током ударило. Уходи из кулинарии! Для начала я бросил курить. Это легче, чем отказаться от спиртного, приносящего больше радости, чем табак. Прошел месяц, и вдруг я почувствовал запахи.

— А до этого ты их, что ли, не чувствовал?

— Чувствовал, но тут вдруг я их особенно ощутил. Как впервые в жизни. Вскоре пришли и особо острые вкусовые впечатления. Наверное, то же самое испытывают младенцы, когда после однообразия материнского молока начинают пробовать те или иные кушанья, и каждое доставляет им целую симфонию вкусов.

— Да, я помню, — блаженно улыбнулся Павел Иванович. — Мария вскармливала девочек грудью, моя жена оказалась очень молочная, а когда она стала добавлять Наточке и Гелюшке всякие кисели, кашки, болтушки, они всякий раз смотрели на нее как на волшебницу из сказки.

— Это непередаваемые ощущения! — воскликнул Василий Артамонович. — Я сам испытывал то же, что младенцы. А как я стал готовить! Именно тогда появились мои лучшие блюда. И те самые арбузовские сосиски, будь они неладны, из-за них я вляпался в эту любовь к Зине.

— Да, наверное, стоит пить и курить, чтобы потом бросить и испытать свежесть жизни.

— А вы попробуйте, многоуважаемый главный интендант. Не пожалеете.

— В мои-то сорок пять? Поздновато. Да и не хочу я ни в какую любовь, я свою Марию люблю, жду не дождусь желанной встречи. А ты хочешь, чтобы какая-то рыжая бестия разрушила мою семейную идиллию?

— Но-но! Моя Зина тебе не какая-то!

— Пардон, мсье. Охотно верю, что она не какая-то. Но если честно, после твоих рассказов я от нее не в восторге. Впрочем, прости, брат, не мое дело. Поди, французские летчики не захотят валенки носить в морозы. Они модники, им подавай всякое эдакое, элегантное. Придется бурки на всех шить. Из монгольского войлока. Сейчас только для высшего командного состава, а теперь вынь да положь для этих шевалье.