Александр Сегень – Альпийские снега (страница 71)

В штабную юрту вошли Чойбалсан и несколько его офицеров, они поздоровались за руку с Коневым, а Чойбалсан еще и с Драчёвым:

— Здравствуйте, мой друг Павел Иванович!

— Сайн байна у-у, найз Чойбалсан минь, — ответил ему Драчёв.

Все с удивлением и уважением уставились на него, а Конев крякнул:

— От молодец!

Так славно начался последний период службы дивинтенданта Драчёва в Монголии. Начался славно, а продолжился и завершился нехорошо.

Тогда же в августе вдруг арестовали только что назначенного начальника штаба 57-го корпуса Малышкина, и Травоедов вызвал к себе Павла Ивановича:

— Вы уж извините, товарищ дивинтендант, но мне приказано допросить вас относительно ваших связей с Малышкиным.

— Чисто деловые, — ответил Драчёв. — Никаких личных, а уж тем более тайных связей с Василием Федоровичем я не имел.

— Дело в том, что наш начальник Особого отдела разоблачил его как японского шпиона, и Малышкин во всем сознался. Что поставлял японцам не только сведения, но также оружие и предметы материального снабжения, которые получал от вас.

— Получал как начальник штаба от заместителя командира по материальному обеспечению, а не лично от меня из рук в руки.

— Павел Иванович, — заговорил Травоедов пониженным тоном, — будьте особенно начеку. Он уже несколько докладных про вас настрочил. Что служили под руководством изобличенных врагов народа Лапина, Сергеева, Петина и других. Хорошо, что за вас лично маршал Чойбалсан поручился. А теперь Вовченя и на Конева начеркал докладную, что тот проводит явно вредительское руководство строительством объектов 57-го Особого корпуса, скрыл свое кулацкое происхождение и собирает вокруг себя врагов народа вроде дивинтенданта Драчёва.

— Чем же я насолил этому Вовчене?! — взвился Павел Иванович.

— Уж не знаю, — пожал плечами Лев Алексеевич. — Вы воевали во Франции?

— Воевал. В составе Русского экспедиционного корпуса.

— Во-во, а он пишет, что, в то время как весь народ делал революцию семнадцатого года, вы, не жалея крови, защищали буржуазную Францию от кайзеровской Германии.

— Да я сразу же после революции вернулся в Россию и вступил в Красную армию!

— А разве вы не были кассиром в Осе?

— Был, но недолго. Кассиром аптекарского магазина в уездном совнархозе. С марта по август восемнадцатого, а уже в августе вступил в ряды РККА. Примерно через год вступил в партию. Не кассиром, а красноармейцем. Ваш начальник Особотдела в каком возрасте вступил в партию?

— Извините, не знаю. Но вы лучше с ним не входите в пререкания. Суровый чекист. Очень борется с врагами народа.

— Главное, чтобы не с самим народом, — буркнул Драчёв и дальше решил не лезть на рожон в бутылку, как выражался друг Чойбалсан, выучивший множество русских пословиц и поговорок, но не всегда применявший их правильно. Он так и говорил: «Не лезь на рожон в бутылку, а то попадешь как кур в просак».

Сам проводя репрессии, Чойбалсан опытным глазом подметил, что его друга Павла хотят репрессировать, и взял его под свое крыло. А однажды во время очередных посиделок, изрядно ублажив себя молочной водкой, маршал расчувствовался:

— Ты больше чем друг. Ты как ах мне. Ах — по-русски брат.

— Я знаю.

— Вот ты и монгольский знаешь.

— Нет, только некоторые слова и обороты.

— Все равно. Из ваших мало кто старается выучить наш язык и обычаи. А ты стараешься. Я буду называть тебя братом. Скажи, брат, как по-твоему, Конев пахнет человеком?

— Пахнет.

— Мне тоже так кажется.

Но, увы, Иван Степанович недолго пробыл в Монголии. В сентябре его перевели в Хабаровск на должность командующего 2-й особой Краснознаменной армией, и в следующем году он получил звание командарма, а командиром 57-го особого корпуса стал Фекленко, получивший комдива. С ним Драчёв сохранял чисто деловые отношения, и, когда Чойбалсан спросил Павла Ивановича, пахнет ли от Фекленко человеком, он иронично ответил:

— Пахнет, но несильно.

Осенью в составе 57-го корпуса сформировалась 8-я мотоброневая бригада под командованием майора Мишулина. Разведка доносила о том, что на другом берегу Халхин-Гола японцы продолжают сосредоточивать войска, готовясь к войне. К власти в Японии пришел новый премьер-министр Киитиро Хиранума, сторонник самой жесткой внешней политики.

Цагаан сар — белый месяц, монгольский Новый год, отмечается в феврале, и в 1939 году его праздновали скромнее, чем обычно, учитывая тревожную обстановку ожидания войны.

В первых числах апреля случилось нечто никак не предвиденное. В расположение приехали старший лейтенант госбезопасности и двое его сотрудников. Он арестовал Вовченю, и сотрудники увезли бывшего начальника Особого отдела в СССР, старший лейтенант объявил себя новым начальником ОО и в тот же день получил повышение в звании. Все вздохнули с облегчением, добродушное широкое лицо капитана госбезопасности Панина Анатолия Алексеевича внушало уверенность, что он не станет в каждом выискивать врага народа.

Теперь, после поражения японцев на озере Хасан, стало ясно, что они постараются взять реванш на берегах Халхин-Гола, и 57-й корпус продолжал усиливаться. К маю его численность значительно возросла, хотя так и не достигла положенного минимума в двадцать тысяч штыков, самолетов уже насчитывалось более двухсот, из них полсотни новейших истребителей И-15-бис с более мощным двигателем. Для испытаний в боевых условиях они поставлялись в воюющую Испанию, в Китай и Монголию.

С двадцатых чисел мая в небе развернулась настоящая воздушная война, в которой японцы пока одерживали убедительную победу, потеряв всего один самолет против пятнадцати наших. В район боевых действий срочно вылетели сорок два летчика-аса во главе с заместителем начальника ВВС РККА Смушкевичем, первым евреем, удостоенным звания Героя Советского Союза. В Испании его знали под псевдонимом Генерал Дуглас, он успешно руководил противовоздушной обороной Мадрида и лично сражался в небе над испанской столицей, за что и был представлен к высшей награде, а заодно повышен в звании от комбрига в комкора, минуя комдива. По прибытии в Монголию, Генерал Дуглас вскоре сумел устранить преимущество японской авиации над нашей, и в начале июня японские самолеты стали гореть чаще, чем советские.

Особо отличался в боях другой герой Испании — непревзойденный ас Грицевец. Однажды Павел Иванович присутствовал на аэродроме в момент приземления его ишачка, как называли в шутку истребитель И-16. Грицевец высунул из кабины голову и простодушно подмигнул дивинтенданту:

— Пожрать бы!

— Айда за мной, — рассмеялся Драчёв. — Там по моему приказу специально для белорусов сегодня драники и клёцки.

— Неужели драники?

— А как же? Ведь моя фамилия Драчёв.

— А крамбамбуля?

— В следующий раз.

И Драчёв вместе с Грицевцом отправился в столовую юрту есть драники. И клёцки. Мечта бульбаша! Жаль, конечно, что придется пока без крамбамбули.

— Со Смушкевичем советую вам не очень-то дружить, — говорил Драчёву Травоедов. — Испания очень далеко от СССР, мало ли, с кем он там мог снюхаться.

— Лев Алексеевич! — стонал в ответ Павел Иванович.

— Это не я говорю, а наш новый начальник. Он, как и Вовченя, внимательно следит за вашим кругом общения.

— Чаще всего я общаюсь с маршалом Чойбалсаном. Надеюсь, он еще не разоблачен в том, что работает на японскую разведку.

— Вы напрасно кипятитесь, Павел Иванович. Анатолий Алексеевич, в отличие от Вовчени, дельный специалист.

— А вот я с летчиком Грицевцом тоже общаюсь, веселый и остроумный парень. Нельзя?

Для дивинтенданта Драчёва наступили горячие денечки. Требовалось организовать размещение и снабжение пополнений, и он великолепно справлялся с новыми задачами во многом благодаря помощи со стороны маршала Чойбалсана. Спасибо тебе, брат!

В начале июня Драчёв находился в городке Тамцаг-Булак, где отныне располагался штаб, и комбриг Кущин, ставший начальником штаба после ареста Малышкина, обратился к нему:

— Товарищ дивинтендант, прошу вас никуда не уезжать.

— А что такое?

— Как говорится, «я пригласил вас, господа, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие: к нам едет ревизор».

— Как ревизор? — продолжил сцену из гоголевской комедии Драчёв. — Да еще, поди, с секретным предписанием?

— Я не шучу, — вздохнул Александр Михайлович. — Комдив Жуков, любимчик Ворошилова, очень резкий товарищ. Служил в Белорусском военном округе под командованием Уборевича и с тех пор, как того чирикнули, старается доказать, что не имел с ним никакой дружбы. Так что нас ждет испытание пострашнее японского. В вашем ведомстве все настолько идеально, что мы хотим вами заслоняться.

— Понятно, — засмеялся Драчёв. — Вот не было заботы, так подай. Я как будто предчувствовал, сегодня ночью мне приснились две огромные крысы. Пришли, понюхали и ушли.

— Что, правда? Крысы?

— Да нет, это же слова Городничего.

— У вас хорошее настроение. Пожалуйста, сохраняйте его.

Ревизор прилетел на следующий день, его встретили на взлетной полосе, познакомились с ним и сопровождающими:

— Здравствуйте, товарищи! С благополучным прибытием. Командир Особого пятьдесят седьмого корпуса комдив Фекленко Николай Владимирович.

— Комдив Жуков. Направлен к вам с инспекцией.

— Начальник штаба Отдельной Краснознаменной Дальневосточной армии командарм второго ранга Штерн.