Александр Сегень – Альпийские снега (страница 73)

— Цельнометаллический, — с гордостью ответил водитель. — Пожалуй, я впервые в жизни такой комфортабельный внедорожник вижу.

Жуков выглядел уже не беспросветно сердитым. Поездка на передовую явно примирила его с действительностью. По возвращении в Тамцаг-Булак он первым делом спросил, не состоялся ли телефонный разговор с наркомом обороны, а тут как раз и позвонили из Москвы, будто этот ревизор был одновременно и волшебником.

Адъютант снял трубку и сказал Фекленко:

— Товарищ комдив, это вас. Москва, нарком обороны.

— Дайте сюда! — грубо перехватил у него телефонную трубку Жуков и сам стал разговаривать: — Алло! Товарищ Ворошилов, здравия желаю! Жуков. Да уже здесь, только что с передовой. Докладываю. Детальное ознакомление с местностью в районе событий, беседы с боевым составом, а также со штабными работниками дают возможность яснее понять характер и масштаб развернувшихся боевых действий, определить боеспособность противника. Одним из главных недостатков является отсутствие тщательной разведки. Но из того, чем мы располагаем, можно судить, что это не пограничный конфликт, что японцы не отказались от своих агрессивных действий в отношении советского Дальнего Востока и Монгольской Народной Республики и что надо ждать в ближайшее время начала действий более широкого масштаба. Оценивая обстановку в целом, мы пришли к выводу, что теми силами, которыми располагает наш пятьдесят седьмой особый корпус, пресечь военную японскую авантюру будет невозможно. Особенно если начнутся одновременно активные действия в других районах и с других направлений. Я немедленно составлю план действий советско-монгольских войск. Нужно прочно удерживать плацдарм на правом берегу реки Халхин-Гол и одновременно подготовить контрудар из глубины. Предлагаю также освободить комдива Фекленко от командования 57-м особым корпусом как некомпетентного в сложившихся условиях командира. А также заменить начальника штаба Кущева на более профессионально подготовленного человека. Слушаюсь, товарищ Ворошилов! — Он повесил трубку и посмотрел на лица присутствовавших. — Ну что, есть несогласные? Несогласных нет. Временно приступаю к командованию 57-м особым корпусом до назначения кого-то другого. Все свободны, товарищи. — И он сел писать рапорт наркому обороны.

Когда вышли из штабной юрты, Фекленко сказал:

— Так мне и надо.

Драчёв решил, что больше ему в Тамцаг-Булаке делать нечего, нужно ехать в Улан-Батор и готовить все необходимое для пополнения, ибо, скорее всего, Жуков потребует у Ворошилова новых дивизий. И, судя по всему, он этого пополнения добьется. Деловой мужик! Павлу Ивановичу очень захотелось и впредь работать под руководством Жукова, и он решил задержаться, чтобы узнать точно, сколько дивизий тот выпросит у наркома.

Жуков вышел из штабной юрты через час и спросил Драчёва:

— Вы еще здесь?

— Я хотел узнать, на какое количество пополнения мне готовить провиант и обмундирование.

Георгий Константинович посмотрел на него с неприязнью:

— Скажите, дивинтендант, вы когда-нибудь воевали?

Как ножом полоснул по сердцу!

— Я, товарищ комдив, с боями прошел всю Сибирь, изгоняя из нее колчаковцев. В первых рядах штурмовал Омск, Красноярск, Иркутск.

— И после всего этого вам охота заниматься всем этим?

— Не понял, чем «этим»?

— Ну, всей вашей интендантской службой.

— Готов уступить интендантскую службу вам, — ответил Драчёв, уже не уверенный, хочет ли он и дальше служить вместе с этим человеком. А уж тем более под его началом. — Справитесь?

Жуков стрельнул в него испепеляющим взором:

— А после Гражданской вы только интендант?

— После Гражданской я всего себя посвятил Сибирскому военному округу, его строительству и укреплению. И с поставленными передо мной задачами справился.

— Я вижу, вы самолюбивый и гордый человек, — усмехнулся Жуков.

— Вы тоже, Георгий Константинович, — сказал Драчёв с теплом в голосе, еще надеясь, что разговор закончится мирно и дружески.

— А вы знаете, как Суворов относился к интендантам?

— Знаю, с уважением. К тому же он сам первые годы служил интендантом при фельдмаршале Бутурлине, — спокойно ответил Павел Иванович. — И великий полководец утверждал, что готов отдать десять отважных офицеров за одного дельного снабженца.

— Однажды в Альпах Суворов взял снежок, — усмехнулся Георгий Константинович, — дал его первому солдату в строю и приказал передавать дальше по шеренге. Когда альпийский снежок дошел до последнего солдата, от него осталась только вода. И Суворов сказал: «Вот точно так же все проходит через руки интендантов». Что скажете, дивинтендант?

— Вы лично присутствовали при этом? — спросил Драчёв.

— Я читал, — ответил Жуков.

— Где?

— Не помню.

— И не вспомните. Потому что таких свидетельств о Суворове нет нигде. Это байка. Как и многие другие байки про интендантов. Можете мне поверить, я все прочитал, что есть о Суворове в библиотеках.

— Комкор Петин в вашу бытность командовал СибВО? — спросил Жуков, недовольный тем, что анекдот не произвел должного впечатления, не посрамил всю интендантскую службу.

— Так точно, — ответил Павел Иванович. — С ноября двадцать пятого по ноябрь двадцать восьмого.

— Стало быть, вы вместе разворовывали имущество СибВО?

Драчёв не поверил своим ушам. Неужели и впрямь прозвучал этот нелепый и страшный вопрос?! Словно саблей напополам разрубили его от плеча до пояса.

— Слушай, ты, комдив Жуков!.. — выпалил он, едва не задыхаясь.

— Слушаю, дивинтендант. Драчёв, кажется?

— Слушай, ты!.. Знаешь такое выражение «япона мать»?

— Слыхал, слыхал.

— Так вот, иди-ка ты к японой матери!

Драчёв развернулся и зашагал прочь.

Глава двадцать девятая

Разлука продолжается

Когда Павел Иванович рассказал Василию Артамоновичу о том, как закончилась его монгольская эпопея, тот хлопнул себя ладонью по коленке:

— Вот молодец!

Драчёв в ответ глубоко вздохнул:

— Два года прошло с того дня, как я отправил Жукова к японой матери, а до сих пор мучают угрызения совести, что не сдержал тогда обиды.

— Тебе незачем терзаться угрызениями совести. Совесть твоя чиста.

— Не скажи. Ведь в итоге получилось, что этой ссорой я избежал дальнейшего участия в Советско-японской войне. Вернувшись тогда в Улан-Батор, я сказал: «Ну, девочки, собирайтесь, конец нашей монгольской жизни». Мария, выслушав меня, одобрила мой поступок, но несколько ночей мы ждали всего, чего угодно, вплоть до моего ареста. На следующий день Ворошилов прислал Жукову ответ с полным одобрением плана действий. Тогда же пришел приказ об освобождении Фекленко и назначении на его место Жукова. Начальником штаба вместо Кущева был назначен комбриг Богданов, изначально прибывший в качестве наблюдателя. А Штерн координировал действия советских и монгольских войск. И они вместе — Жуков, Штерн и Богданов — разгромили японцев на реке Халхин-Гол. Комдив Жуков стал комкором, за победу над японцами получил звезду Героя Советского Союза и орден Ленина. Командарм Штерн тоже был удостоен звезды Героя, но в июне прошлого года его арестовали по обвинению в участии в заговоре Тухачевского, и недавно я узнал, что осенью его расстреляли где-то под Куйбышевом. Комбриг Богданов получил ордена Ленина и Красного Знамени, но вскоре он тоже подвергся аресту, получил четыре года ИТЛ. В прошлом году амнистирован, командовал дивизией, оборонявшей Смоленскую область. Где теперь, не знаю. Смушкевич, он же Генерал Дуглас, ликвидировал превосходство японской авиации и обеспечил разгром врага в небесах над Монголией, за что получил звание дважды Героя Советского Союза. Но первым дважды Героем стал не он, а летчик его эскадрильи Сергей Грицевец, веселый белорусский парень, майор лет тридцати, не больше. Такие подвиги совершал! Двенадцать побед. Двенадцать сбитых самолетов противника. Когда командир части майор Забалуев упал на японской территории, Грицевец приземлился рядом с его самолетом, затащил Забалуева к себе в кабину и улетел под самым носом у япошек. Из Монголии его перебросили на Украину для участия в Польском походе... И представь, какая нелепая гибель! Несчастный случай на аэродроме, столкновение двух самолетов, и замечательному веселому парню отрубило винтом голову.

— Какой ужас! — воскликнул Арбузов. — Получить второго Героя и тут же так нелепо погибнуть.

— Но еще хуже обстояло дело со Штерном и Смушкевичем. Оба герои Испании, оба доблестно руководили и воевали на Халхин-Голе, оба затем прошли через Финскую. А в мае-июне сорок первого оба вдруг подверглись аресту по дикому обвинению в троцкистском заговоре. Ну как так-то? И я знаю точно, что оба уже расстреляны осенью.

— Да, темна вода во облацех, — вздохнул повар.

— Но каково мне-то было покидать Монголию в самый разгар военных действий! — воскликнул горестно главный интендант. — Я идеально наладил поставки, Чойбалсан считал меня братом, но вдруг является Жуков, и я лечу вверх тормашками назад в СССР. Что обо мне могли подумать? Что я испугался эскалации конфликта?

— Ну, ты же не сам подал рапорт о переводе!

— Нет, конечно. Я послал оскорбившего меня грубияна к японой матери и смиренно ждал своей участи. А в это время он накатал на меня рапорт Ворошилову, Ворошилов связался с Чойбалсаном, тот отозвался обо мне в самых лестных выражениях, и меня не под трибунал, а в Харьков, на преподавательскую деятельность.