Александр Сегень – Альпийские снега (страница 61)

— Так точно, Станислав Юрьевич. Позволь, а откуда ты...

— Потрясающе! Чуть больше месяца назад имел счастье общаться с ним в военном санатории «Архангельское».

— И что же он?

— Его арестовали у нас на глазах.

— Как арестовали?!

— В присутствии меня, Туполева и Фалалеева. Приехали синие фуражки с красным околышем, посадили его в черный воронок и — тю-тю!

— Не может быть!

— Я когда-нибудь вру?

— Никогда... Но мне трудно в это поверить. Это самый подлый человек, какого я знаю в жизни. Говорит одно, а делает другое. Клянется в советском патриотизме, а сам только о своей шкуре печется. О своей семье. Жена, сын. И при этом налево ходит как нате-здрасьте. Попадет в плен к немцам, им служить будет, станет верным слугой великой Германии. Можешь не сомневаться.

— Ну вот чтобы подобного не случилось, его и замариновали, — усмехнулся Павел Иванович.

— Он три года Зину мариновал! — воскликнул Василий Артамонович. — Обещал, что ее мужа вот-вот выпустят, а сам палец о палец не ударил. Врал ей, что ее тоже должны были арестовать, а детей отправить в колонию для малолетних. И якобы этого не случилось только потому, что он заступился. Да этот Станислав Юрьевич никогда ни за кого не заступался, потому что за свою шкуру боялся. Он и Зине однажды сказал: «Для меня в жизни самое главное это благополучие моей семьи». А Зина мне все рассказывала. Как он считал себя волком, а на самом деле был серенький волчок, который укусит за бочок, подлый шакал. Он даже требовал, чтобы она называла его «мой волк».

— И она называла?

— Называла. Ей жалко было мужа. Ну и, конечно, за себя боялась, за сына, за дочку. Квартиру потерять. А квартиру не отобрали только потому, что этому скунсу удобно было туда к ней приходить на свидания раз в неделю.

— Бедный ты, Василий Артамонович! — искренне посочувствовал Драчёв. — Каково тебе пришлось! В такой ситуации и не мог ее снова бросить.

— Не мог. Но ситуация адская. Раз в неделю она ко мне приходила, и раз в неделю к ней приходил мерзкий, кривоногий Станислав Юрьевич.

— Это точно, он кривоногий. И какой-то плюгавый.

— Я мог бы списать свое отвращение к его внешности на счет своей к нему ненависти, но видишь, тебе он тоже запомнился плюгавым и кривоногим.

— Типичный мерзавец, как их в кино изображают, — усмехнулся Павел Иванович. — Меня это всегда коробит. Мол, если подлец, то и внешне должен быть отвратителен. А на самом деле большинство негодяев либо обычные люди, либо и вовсе даже привлекательны.

— Согласен, — кивнул Арбузов. — Но, кстати, доля обаяния и в этом скунсе присутствовала, он артистично рассказывал анекдоты, читал стихи, умел сказать женщине... Даже моя Розина не каждый раз о нем говорила с отвращением.

— М-да... — тяжело вздохнул Драчёв. — И чем же все кончилось?

— Войной.

— То есть до самой войны?!

— Представь себе. Я раз в неделю встречался с женщиной, которую любил, но которая желала возвращения из-под ареста мужа и раз в неделю встречалась с этим шакалом. Прекратить свидания с ней я не мог, потому что в жизни являлся для нее утешением. И тут вдруг война. Как мое единственное спасение от всего этого кошмара. Я тотчас подал просьбу о зачислении меня фронтовым поваром. В ресторане меня прокляли. Зина пришла в неописуемый ужас. А я с легким сердцем отправился кормить тех, кто отныне более всего нуждался в хорошем питании.

— А с Зиной вы переписывались?

— Да. Она писала, что Кунц уехал. Впрочем, перед отъездом он помог ей и детям вовремя эвакуироваться в Свердловск. Но из Свердловска от нее пришло лишь одно письмо. А потом я оказался в госпитале. Из госпиталя писал ей, но она почему-то больше не отвечала, и я вот уже восемь месяцев не имею о ней никаких сведений. Ума не приложу, что могло произойти! И меня это удручает. Все-таки я люблю ее.

— Хоть одно доброе дело этот Станислав Юрьевич сделал, что помог эвакуироваться.

— За это, конечно, гаду спасибо. Вот, Павел Иваныч, такова моя истуар дамур, как говорят наши неблагодарные французы.

— Да уж, неблагодарные, — вздохнул Драчёв. — А уж как мы, русские дураки, их вечно облизывали! Аж тошно. Все эти цари да дворяне только по-французски, им, видите ли, русский язык неблагозвучным казался.

— Для крепостных и простолюдья, — хмыкнул Арбузов.

— Чтобы их народ не понимал. Иные так и вовсе русскому языку не обучались. Помнишь, как пушкинская Полина? В библиотеке не было ни одной русской книги, одни французские, которые она знала наизусть. «Любовь к отечеству считалась педантством».

— Полина, Полина... — задумался Арбузов.

— Из неоконченной повести Пушкина «Рославлёв», — подсказал Драчёв.

— К стыду своему, не читал.

— Обязательно прочти. Хорошая вещь, жалко, что Александр Сергеевич ее не дописал. О том, что как бы русский человек ни любил Европу, сколько бы он ни изъяснялся по-французски, по-английски, а в страшную для Родины минуту русское из него выйдет наружу и заслонит всю европейщину. Если он, конечно, настоящий русский, а не какой-нибудь Кунц. Что за фамилия такая?

— Зина узнавала, — вмиг оживился Василий Артамонович. — Он сказал, что от польского слова «кунец», что значит «кузнец». Отец поляк, потому и Станислав, а мать татарка. Хотя это он ей говорил, мог и наврать, сволочь.

— Конечно, наврал. Может, я ошибаюсь, но по-польски «кузнец» будет «коваль». Кунц — что-то немецкое.

— Кунцкамера?

— Нет, она Кунсткамера.

— Сынок его тоже на татарке женился, фамилия у нее какая-то, типа Содомитова.

— Не может быть такой фамилии!

— И вместе с ней выступает против исконных русских ценностей.

— Как это?

— А вот так. В журнале «Безбожник» печатаются. Вот у тебя из окна кабинета Минин и Пожарский видны, а они требуют этот памятник снести.

— Да ты что!

— Да, да. Мол, Минин и Пожарский служили царизму, и, в то время как польско-украинские войска несли на Русь демократическую свободу, они их разгромили и тем самым ввергли Русь обратно в пучину самодержавно-православного мракобесия.

— Ишь ты!

— Требуют фигуры русских героев убрать. Мол, когда идут парады и демонстрации, кощунственно, что их встречают два буржуазных экстремиста, у одного из которых на щите морда Христа. Именно так и пишут, подлецы: «морда Христа»!

— О господи! — ужаснулся главный интендант и аж перекрестился.

— И храм Василия Блаженного требуют снести, — продолжал Арбузов. — Мол, этот атавизм церковнобесия назван в честь сумасшедшего, который ходил голым и благословлял царя Ивана Грозного рубить головы прогрессивной оппозиции.

— Неужто правда так пишут?

— Сам читал и не верил глазам своим. Эта Содомитова, или Содометова, я уж не помню точно, даже предлагает собственный эскиз скульптуры вместо Минина и Пожарского. Там же, в «Безбожнике» опубликовано. Называется «Победившая свобода» и выглядит как куча непонятно чего. И эта куча будет встречать наши парады и демонстрации!

— Безобразие! И что же, статья имела воздействие?

— К счастью, нет. Как-то пошумели, пошумели да и забыли.

— Уж конечно. Я уверен, Сталин не допустит, чтобы какая-то куча вместо Минина и Пожарского. Да он и в своей речи во время парада седьмого ноября говорил: «Пусть вдохновляют нас образы Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Суворова, Кутузова...» А главное, Василий Блаженный, Минин и Пожарский встречали парад наших войск и благословляли их на ратные подвиги.

Ночью Павел Иванович спал плохо, одолевали мысли о том, сколько же у нас таких подлецов, как эти Кунцы. Действительно, какая-то Кунцкамера. Это ж надо! Так про Минина и Пожарского. Ну, ничего, если папашу сцапали, может, и за сыночка с его женушкой возьмутся. От жгучих мыслей подскочило давление, и пришлось принимать сильное лекарство, которое Виноградов расхваливал как недавно изобретенное и велел использовать при резких скачках.

Стараясь успокоиться и не думать о подлецах, Драчёв принялся размышлять о том, зачем судьба послала ему Арбузова с его историями про Зину, и решил, что здесь есть свой промысел: чтобы лишний раз показать Павлу Ивановичу, какой он счастливый в семейной жизни. У него не было и нет подобных проблем, жена его любит и очень довольна, что у нее такой муж. Она бы не ушла к другому, каким бы тот другой ни являлся, хоть сам Сталин.

Тут главному интенданту Красной армии сделалось смешно, когда он представил себе, как Верховный главнокомандующий ухлестывает за его Марусей. Да и умеет ли Иосиф Виссарионович ухлестывать? Горец, натура пылкая, стопроцентная вероятность, что умеет. В воспаленном воображении Драчёва родилась кинематографическая картинка: Сталин в национальном костюме джигита выплясывает перед Марией с кинжалом в зубах. Лезгинку. На мысочках. Смешно! Нет, не с кинжалом, с яркой розой в зубах. Припадает перед Марусей на колено и протягивает ей розу. Она принимает цветок, нюхает, закатывает глазки: «А запах!..»

Ну хорошо, не Сталин, — повернулась мысль от смешного к тревожному. Мало ли других прохиндеев? В том же Новосибирске сколько их околачивается. И при больших должностях. Сбежали в эвакуашку и давай там за чужими женами волочиться. А Маша? Нет, она крепость неприступная. В ее непоколебимой стойкости он уверен больше, чем в товарище Сталине. Хорошо, что на Лубянке еще не изобрели аппарат, умеющий на расстоянии подслушивать мысли.