Александр Сегень – Альпийские снега (страница 62)
Однако с женой он не виделся уже почти год. Как ей живется без мужской ласки? Ну, товарищи, извините, точно так же, как ему без женской. Война есть война. Да и в мирное время моряки уходят в дальние плавания. И жены ждут их. «Жди меня, и я вернусь». Великолепно сочинил Симонов! В долгой разлуке любовь крепнет, а нелюбовь проявляется.
«И все же...» — проскрипел кто-то злой в расшевелившихся мыслях Павла Ивановича. Да что «все же»-то? А то и все же, что все же. Баба Дора проповедует: женщины любят правильных, а страсть испытывают к неправильным. Аккуратные в быту и в поведении мужчины скучны. В семье любят хорошего старшего брата, но обожают младшего, хулигана и забияку. Конечно, Мария, безусловно, любит своего мужа. Павел Иванович положительный, добрый, мужественный, интересный, высококультурный человек. С ним есть о чем поговорить, выслушать его мудрое мнение. Но вдруг, словно из-под земли, выскакивает эдакий хлюст, в сущности, пустышка, но умеет обворожить, денег у него много, неведомо откуда, может, даже жулик. Пыль в глаза пускает. Она налево отвернется, он слева к ней подлаживается, она направо, он уже справа нарисовался. Ресторан, кино, а вот уже и танцы-обниманцы. И танцует он изящно, не лезгинку на цыпочках, конечно, но всякий там пасодобль, «Рио-Риту» эту, которую почему-то не запретили, несмотря на то что ее по-немецки поет своим слащавым голосом то ли Марек Вебер, то ли Эдди Саксон. И Маша видит, что перед ней прохвост, но женское сердце не перехитришь. Где ты, вечно правильный и аккуратный Павел? В Москве. На расстоянии три тысячи километров. А этот вертифлюй тут, рядом, и всем своим подлым существом предлагает услуги.
«Стыдно тебе! — сказал самому себе Павел Иванович, но думать не перестал. — Взять хотя бы эту самую Зину. Почему она поддалась чарам Арбузова? Потому что Арбузов в некотором роде тоже вертифлюй. Как он мог бросить кухню и отправиться, рискуя жизнью, тащить бак с гуляшом на позиции? Безрассудство? Конечно. А если бы его убило? Бойцы потеряли бы великолепного повара. Так они его и потеряли в итоге, хоть его и не убило, а изранило всего, без ноги остался. И теперь великолепный повар не бойцов на позициях обеспечивает, а служащих интендантского ведомства. В том-то и досада, что женщины часто любят безрассудных вертифлюев, в них они бросаются как в омут головой. А рассудительных и порядочных любят без жаркой страсти. Та же Лариса из “Бесприданницы”. Ведь ясно, что Паратов сволочь и никогда на ней не женится. Но он обворожителен. А ты, главный интендант Красной армии, обворожителен? Можешь вскружить женскую голову и завоевать женское сердце не своей правильностью, воспитанностью, умом, интеллектом, а чем-то эдаким, хлестаковским, возмутительным в своем фанфаронстве? Нет, не могу», — горестно признался самому себе генерал-майор Драчёв.
Да, на таких, как он, фундаментально держится мир. А есть великолепные шалопаи, типа того летчика, про которого рассказывал Фалалеев, что как пьяный, так обязательно возвращается с победой, а как трезвый, то ни хрена. И от этого вертопраха бабы наверняка без ума. И Моцарт в «Маленьких трагедиях» у Пушкина такой же. А порядочный и благоразумный Сальери ему завидует.
«Ну, нет, Павел Иванович, вы, конечно, не Сальери, это вы слишком далеко в своих горестных раздумьях шагнули! — думал главный интендант, споря сам с собой. — Но способны ли вы вдруг раз — и влюбиться в огненно-рыжую Зину? Нет, не способны. Потому что зачем? Чтобы потом, как Арбузов, мучиться, терзаться, изъедать себя ревностью? Нет уж, не надо, увольте. “Безумству храбрых поем мы славу! Безумство храбрых — вот мудрость жизни!” — сочинил Горький про сокола. А я что, не сокол? Я что, по-вашему, уж? Получается, Жуков, швыряющий армиями во врага, сокол, а я, без которого эти армии сдохли бы с голоду и перемерзли бы намертво в морозах, всего лишь уж интендантский? Нет, товарищи, позвольте с вами решительно не согласиться. Я тоже умею биться с врагами, и, когда мы Колчака через всю Сибирь гнали, я впереди всех шел. А попробуй-ка ты, товарищ Жуков, обеспечь воинство русское всем необходимым! Кишка тонка будет. Свяжи-ка ты бесчисленные линии поставок имущества и продовольствия так, чтобы ни одна нить не оборвалась, чтобы еда и вещи прибывали куда надо и когда надо. Ничего у тебя не получится. Разозлишься, стукнешь кулаком по столу и заорешь: “Пускай этим интенданты занимаются!” Так что, знаешь ли, иди-ка ты...» И Павел Иванович снова, как тогда в Монголии, послал Георгия Константиновича Жукова к одной особе японской национальности. И согрелся гордостью оттого, что безрассудно осмелился грубо ответить новому командующему 57-м особым армейским корпусом РККА на территории Монгольской Народной Республики, за что мог и под трибунал пойти, но защитил свою честь офицера и отделался лишь увольнением и переводом на преподавательскую работу.
И Мария тогда сказала ему: «Я горжусь тобой. Ты поступил неосмотрительно, но по-мужски». Это Мария сказала, его жена родная, а не какая-то там Зина-Розина, вертифлюйка порядочная. И Павлу Ивановичу такая даром не нужна. Потому что у него есть настоящая русская женщина, Мария Павловна, которая любит его за то, что он такой, а не пустышка донжуанишка. Любит по-настоящему, а не в восторгах сладострастья, не в пене шампанского, не под музычку «Рио-Рита». И пусть он не безрассудный Вронский, а скорее рассудительный Каренин, но он не сломает неосмотрительным движением хрупкий позвоночник своей лошадке и не доведет любимую женщину до самоубийства своим неумелым с ней обращением. И не пойдет потом искать легкой смерти на войне, оставив дочку круглой сиротой. Потому что Павел Иванович Драчёв по-настоящему любит и жену, и детей своих.
На душе у него от этих умозаключений стало гораздо легче, и он рассмеялся, представив, как Маша делает подножку вращающемуся вокруг нее ухажеру и тот, собака, падает плашмя на зашарканный танцующими парами пол, из носа у подлеца хлещет кровь, он воет от боли и уже не представляет никакой опасности для замужних эвакуированных женщин.
Глава двадцать шестая
У-у
Эх, Маша, Маша... Как же великолепно блестели лучи солнца в ее чайных глазах, жадно взирающих в вагонное окно на байкальские виды! Не так давно проехали Иркутск, и она была счастлива, что хотя бы проездом побывала в родных краях. Щебетала:
— «Объясняйте да объясняйте...» Иной раз начинаю им объяснять, а они не слушают, им мои объяснения до фонаря. А просто скажешь: «Так надо!» — и не нужны никакие объяснения. Спрашивается, почему надо любить отца и мать, родную страну, природу, жизнь? Тут можно месяцами впадать в бесконечные объяснения. Это аксиомы, не требующие доказательств. Когда человек голоден, ему не нужно объяснять, в чем польза еды. Или зачем надо дышать воздухом. Это и без доказательств понятно. А я, видите ли, не должна заставлять девочек делать уроки, а должна объяснять им, что будет, если они их не станут делать. Да пока я буду объяснять, они за это время успеют десять раз все уроки сделать.
— Или другой случай, — продолжил ее мысли он. — Как-то раз тебя не было, я их накормил, спрашиваю: «Кто будет мыть посуду?» Они: «Конечно, папа, кто же еще!» Ну ладно, они играют, я мою посуду. Потом пошли в магазин, я спрашиваю: «Для кого мы сейчас будем все покупать?» И тотчас сам себе отвечаю: «Конечно, для папы, для кого же еще!» Задумались и всё поняли. Теперь спрашиваю: «Кто будет мыть посуду?» Мгновенно отвечают: «Мы, кто же еще!» Вот тебе и вся педология.
— И это точно. А то эти бесконечные дискуссии, нужна нам педология или не нужна. Конечно, не нужна. Нас как-то без нее воспитывали, и ничего, нормальными людьми выросли. И наказывали нас за дело, чтобы навсегда усвоить, что хорошо, а что плохо. А то, видите ли, нельзя ребенка никак наказывать.
— Кого не наказывают родители, того наказывает жизнь.
— Попробуй скажи это сторонникам педологии, враз заклюют.
Да, май тридцать шестого, счастливейшее времечко, страна на подъеме, быт обустраивается, жизнь все лучше и лучше. Уже полтора года, как убит Киров, но еще не арестовывают и правых, и виноватых, и будущее дело Тухачевского пока в стадии первичного брожения. Мировые тучи где-то там, на горизонте, и темами дискуссий еще служат не карательные меры, а нужна ли нам генетика в виде вейсманизма-морганизма или нужна ли нам эта самая педология, особенно теперь, когда ее главный защитник Луначарский вот уже третий год в гробу.
Семейство Драчёвых — отец, мать и две дочки — едут в новые места работы, тревожась, как там будет, в этой Монголии, которую поневоле побаиваешься, памятуя о монголо-татарском иге.
— Или взять случай с корками, — подкинул дровишек в разговор Павел Иванович. — Как начнут из хлеба мякиши выедать, стыдобища, особенно при людях! А корочки с презрением отбрасывают.
— Зажрался народ, — согласилась Мария Павловна. — Давненько не голодал. Вот будет, не дай бог, война, они эти корочки с любовью вспомнят.
— Так уже исправились. После моей педологии.
Исправил Павел Иванович это дело следующим образом. В очередной раз, когда сели обедать, он сразу сказал: «Мякиш ешьте, а корочки ни в коем случае. Корочки — самое вкусное, и вся польза хлеба в них. Так что вы корочки мне откладывайте, а я вам свой мякиш». Первой не выдержала Геля. Ната ей: «Гелька, ты что! Папа же сказал, корки ему». А она: «Ну вот еще! Я тоже хочу самое вкусное и полезное». Тут отец усилил педологию: «Ни в коем случае! Детям положено есть мякиш, а корочки только взрослым». Тогда и Ната стала с корочками есть: «А я уже взрослая, мне уже в этом году двенадцать будет». Так они обе и перестали мякиш выковыривать, а корочки отбрасывать.