Александр Сегень – Альпийские снега (страница 63)
То же самое с пирожками и пирогами. Завели моду разламывать пирожок надвое, начинку съедать, а кончики отвергать или в пироге серединку съедают, а краями пренебрегают. Мать возмутилась: «Зачем же я стараюсь, стряпаю!» — И стала им отдельно начинку класть, а отдельно — испеченное тесто. Подействовало.
Педология, о которой шла речь, появилась в девяностых годах девятнадцатого века в Америке, и вскоре по всему миру раструбили о рождении прогрессивного направления в педагогике. В России в ее пользу высказывались даже такие светила, как Бехтерев и Россолимо, а вот академик Павлов и его соратники восприняли новомодное течение в штыки. Но после революции на мнения Павлова махнули рукой и стали насаждать педологию повсеместно. Рьяно старался нарком просвещения Луначарский, называвший педологию детоводством. Его стараниями в Москве при Российском психоаналитическом обществе открыли Дом ребенка. А самыми рьяными поборницами новомодной науки стали жена Отто Шмидта Вера Шмидт и в особенности психоаналитик Сабина Шпильрейн-Шефтель. С конца двадцатых обе фурии развернули активную деятельность по внедрению новейших методик воспитания детей в духе идей Зигмунда Фрейда, основанных на сексуальном влечении и влечении к смерти.
Бездетные семьи и знать не знали педологических забот, а вот те, кто воспитывал детишек, сталкивались с этой бедой, особенно когда дети шли в школу, где стали постоянно проводиться психологические тестирования на выявление тех или иных отклонений в детской психике. Родителей вызывали на собеседования с психоаналитиками, которые внушали, что на детей нельзя оказывать давление, нельзя говорить «нельзя!», а надо все подробно объяснять, что нельзя, а что можно, что хорошо, а что плохо, и не так, как в известном стихотворении Маяковского, а по системе аргументирования. Мария Павловна с ее жестким сибирским характером непреклонно возражала, что у ее дочерей нет никакого сексуального влечения к отцу, и въедливые педологи тщетно внушали ей, что оно есть, только его надо выявить и ни в коем случае не пресекать, а объяснять девочкам, что их родитель самец, обладающий такими и такими отличиями от самок, а в будущем его место займет другой самец — муж, а также другие самцы, ибо одним мужем нельзя ограничиваться, иначе это сильно навредит психике...
Словом, много подобной белиберды навязывалось бедным родителям. И Павлу Ивановичу еще повезло, что в семье одни дочки, иначе и его мучили бы теориями о подспудном сексуальном влечении сына или сыновей к матери, а он бы переживал, что не может взять и грубо послать педологов к чертовой матери, поскольку он человек воспитанный, деликатный и подобные проблемы привык решать вежливо и доказательно, а грубость это никак не аргумент.
В отличие от него, Мария Павловна не выдерживала и срывалась:
— Послушайте, отстаньте от меня со своими сексуальными влечениями. И тяги к смерти у наших детишек не наблюдается.
— Э, милочка, — возражали ей, — вы просто наблюдать не умеете. Дайте вашим дочерям бумагу и карандаш и попросите нарисовать гроб с покойником. Если они станут увлеченно рисовать, это уже звоночек.
— А если пошлют меня куда подальше?
— Заставлять нельзя, но мы вам тогда посоветуем провести другой эксперимент.
— Не буду я над своими детьми экспериментировать. Они еще подумают, что мамаша у них ку-ку.
— Стало быть, вы отказываетесь внедрять прогрессивные методы воспитания?
— Отказываюсь.
— Что ж, придется вас взять под контроль. А скажите, пожалуйста, в какой мере ваши дочери проявляют интерес к своим половым органам?..
— Полагаю, в гораздо меньшей, чем вы к своим.
— Э, милочка...
И вот наконец весной тридцать шестого года что-то зашевелилось в лучшую сторону. Появились какие-то новые специалисты по психоаналитике, которые стали проводить дискуссии, нужна ли нам педология и не является ли она буржуазной лженаукой. Родители воспрянули: «Конечно, является!» Даже не верилось, неужели рухнет иго педологов-детоводов? А когда семейство Драчёвых встало перед фактом перемещения из уютного Новосибирска в неведомую Монголию, одним из аргументов в пользу такого переселения стало: «Быть может, до Монголии педологическая рука не дотянулась?»
И вот они хоть и с тревогой, но и с радостью тряслись в поезде, любуясь ни с чем не сравнимыми видами озера Байкал, а Ната и Геля, так и не нарисовавшие в своей жизни ни одного гроба с покойником, увлеченно изучали русско-монгольский разговорник Бурдукова, совсем недавно изданный в Ленинграде:
— Сайн байна ууууу. Это они так здороваются.
— Что, прямо так и завывают?
— Ну вот смотри сама.
Мать взяла у дочерей самоучитель, почитала, рассердилась:
— Ну не ууууу, а короче: у-у. А вы завываете как паровоз и пароход. Так, не смеемся, а запоминаем: сайн байна у-у.
— У-у.
— У-у?
— У-у.
— Девочки, почему у вас одно баловство на уме?
— У-у.
— Давайте дальше. Как там «спасибо»?
— О, «спасибо» смачно звучит по-монгольски: баярлала.
— Ла-ла?
— У-у.
— Баярлала мне тоже нравится. Ну, хватит кривляться! Ната! Геля!
— Да я не кривляюсь, это Надька все!
— Ла-ла?
— У-у.
И снова взрыв смеха.
— Опять дурносмех вам в нос попал. Повторите, как будет «здравствуйте»!
— У-у.
— Да не у-у, а сайн байна у-у.
— Ла-ла.
— Сейчас получите у меня обе!
— А нам в школе говорят, что детей нельзя наказывать.
— Говорили. Сейчас это уже будет признано лженаукой.
— Лже-на-у-у?
— Вот именно, лже-на-у-у.
— А «Как дела?» по-монгольски будет «Та ямарху-у байна?»
— Да что же это у вас там все сплошное у-у какое-то? — возмущается отец. — Ну-ка, дайте сюда разговорник, я сам посмотрю. Да, гляньте-ка, и впрямь сплошное у-у...
— Верить надо детям своим.
— Ладно, верю. Но чтоб, когда в Монголию приедем, отставить все дурносмехи. Помните, что я вам приказал?
— Помним, помним, не волнуйся.
— Следить за тобой и все делать в точности как ты.
Перед поездкой Павел Иванович волновался, как их примут, как вести себя, чтобы не ударить в грязь лицом. Он читал об Александре Невском, что тот вел с монголами виртуозную дипломатию, знал и свято соблюдал все их обычаи, и за это в Орде его уважали. С монгольской стороны за отправку из СССР военных специалистов отвечал военный атташе Дашдорджийн Даваа, Драчёв подружился с ним и основательно расспросил его о монгольских обычаях, о чем даже не подумали остальные наши, отправлявшиеся в МНР, и Павел Иванович быстро почувствовал исходящую от Даваа волну уважения.
— Зная традиции народа, изучив хотя бы слова приветствия на его родном языке, ты уже обеспечиваешь себе успех в общении с представителями этого народа, — поучал он жену и дочерей. — А европейцы и многие русские позволяют себе беспечность в изучении тонкостей Востока, ведут себя как хозяева, которым нет дела до привычек рабов, и тем самым настраивают их против себя. Вы хотите, чтобы монголы принимали нас враждебно?
— Не-е-е-ет! — в один голос ответили Ната и Геля.
На поезде из Новосибирска через Красноярск и Иркутск двое суток ехали до Улан-Удэ, и отец возмущался, что в Гражданскую они маршем быстрее города Сибири брали.
— Вот нам и надо было не на поезде, а маршем, — сказала Геля.
В Улан-Удэ высадились и пересели на новый советский грузовик ЗИС-5 песочного цвета, Мария с девочками — в кабину водителя, а Павел с вещами — в кузов. Ната заявляла, что она уже большая и тоже поедет в кузове, но получила строгий отказ.
— А почему?
— А потому.
— А нам говорили, что родители должны объяснять почему.
— Почему, почему, потому что у-у, — сказала Геля.
— Потому что в кабине теплее, — объяснял отец.
— А почему мне должно быть теплее? — капризничала Ната.
— Потому что ты можешь замерзнуть и заболеть.
— А почему я не имею права болеть? Объясните.