Александр Сегень – Альпийские снега (страница 60)

— Уж я тебя знаю, — польстил повар, а главный интендант продолжал:

— А, вот еще важная деталь! До Петина, перед Лашевичем СибВО возглавлял латыш Эйдеман, бывший эсер, переметнувшийся к большевикам. Ник-Ник и о нем был невысокого мнения. Называл его пень колодой. А тут Эйдеман оказался тоже расстрелян по делу Тухачевского. Вместе с Петиным. Невозможно их сопоставить, понимаешь?

— Понимаю.

— Чтобы Николай Николаевич сидел за одним столом с Наполеончиком, пень колодой, Якиром и другими и заваривал с ними вместе кашу против Сталина, которого очень высоко ставил! Не сходится это, не сходится. Ошибка? Но ошибка чудовищная. Да еще и с двумя сыновьями, один другого лучше. Неужели Ежов так сумел обмануть Иосифа Виссарионовича?

— Говорят, он редчайший интриган был.

— Но все равно. Какие нужно было предоставить чудовищные доказательства причастности Петина?

— Он мог.

— Ладно, я сжал сердце и старался забыть свое горе по поводу расстрела моего дорогого Ник-Ника. Там же, в Монголии, узнаю, что расстреляны Лапин, Каширин, Сергеев.

— А это кто такие?

— Это такие люди, Василий Артамонович! Их должны в веках помнить потомки. А их поставили к стенке и предали забвению. Каширин Николай Дмитриевич. Из казаков Оренбургского казачьего войска. В Германскую воевал так, что шесть орденов с мечами и бантами за храбрость. А при этом уже с двенадцатого года участвовал в революционной пропаганде. В марте семнадцатого стал председателем солдатского комитета. Красавец! Я с ним познакомился, уже будучи квартирмейстером тридцатой стрелковой дивизии. Он стал начальником дивизии вместо Блюхера. И сразу определил, что мне лучше не лезть в драку, потому что такие интенданты, как я, на дороге не валяются. Только я все равно лез в драку.

— Ну еще бы, ты же Драчёв, — рассмеялся Арбузов.

— Это да. Но я о Каширине. Два ордена Красного Знамени, из Сибири его перебросили в Туркестан, потом в Крым. Корпус Каширина захватил Мелитополь, Геническ, а в ходе Перекопско-Чонгарской операции взял Керчь и Феодосию. И такого героя тоже прилепили к Тухачевскому!

— А ты говоришь, Блюхер. Может, за то, что он с Блюхером был связан?

— Они дружили. Но вот в чем удивление: Василий Константинович Блюхер входил в состав суда, вынесшего смертный приговор по делу Тухачевского. И Николай Дмитриевич Каширин тоже входил в состав того же суда. То есть они вместе подписали смерть в том числе и Петину. Ну как такое возможно? А проходит год, и сначала арестовали и расстреляли Каширина, а потом Блюхера. Я до сих пор не могу этого понять! Я просто твержу, как заклинание: «Это и не надо понимать, иначе с ума сойдешь».

— Может, в таком разе сменим тему?

— Нет. Прости, Артамоныч. Мне надо выговориться. Сергеев. Евгений Николаевич. После перевода Каширина в Оренбург тридцатой дивизией командовал он. Блестящий военспец. Выпускник Николаевской академии Генерального штаба. Под его командованием мы взяли Омск. Ты понимаешь? О-о-омск! Столицу Колчака. Мы выгнали его оттуда, голубчика, и он побежал дальше на восток, а Колчак далеко не худший военачальник. За Гражданскую Сергеев тоже получил два ордена Красного Знамени. В тридцатые преподавал в Академии Генштаба. Руководил кафедрой оперативного искусства и стратегии. Расстреляли. И все по тому же громкому делу. Я не знаю, может, он и спутался там с Тухачевским да Гамарником. Но на какой почве? Не верю, понимаешь, дружище, не верю!

— Понимаю.

— А Лапин...

— А что Лапин?

— Альберт Янович, латыш, самый молодой командарм Красной армии. Я о нем думал: «Ах ты щенок, на два года моложе меня!» Однако стал после Сергеева командиром нашей тридцатой дивизии. Его вообще под Челябинском в девятнадцатом ранило в позвоночник, списали со службы, на костылях ходил, потом костыли отбросил, сжимал зубами боль и командовал. Железный парень. Настоящая фамилия Лапиньш. С ним мы брали Ачинск и Красноярск, от нас бежали отборные части колчаковцев. Потом — Иркутск. И все, был Колчак — и нет Колчака. Потом Лапина перевели на Западный фронт, его бригада форсировала Западный Буг, разгромила поляков и вышла к Варшаве. Четыре ордена Красного Знамени, че-ты-ре! Я вот остался жив, так до сих пор лишь до первого дослужился. А у Лапина четыре. А в тридцать шестом — орден Ленина. А в тридцать седьмом он вдруг враг! Конечно, служил в разное время под Тухачевским... Его и приклеили к Наполеончику. Бедолага покончил с собой в Хабаровской тюрьме. Ему и сорока еще не исполнилось. Такой герой, и на тебе — враг!

— М-да... Поневоле задумаешься.

— Ты понимаешь, все трое, с которыми я шел под знаменами, брал с ними вместе колчаковскую Сибирь, которым я доверял, в которых верил самозабвенно, и вдруг одновременно оказались не теми. Может, их подменили? А? Как ты считаешь?

— Честно говоря, впервые вижу генерала Драчёва таким возбужденным.

— А как ты думал? За Туполева заступился. Ну-ка, ну-ка, что это такое ваш Драчёв? Так он в окружении врагов народа воевал в Сибири. И начхать, что эти враги Сибирь от Белой армии очистили. Это давно кануло в Лету. А где ваш Драчёв был в тридцать седьмом, в тридцать восьмом? Ах, в Монголии? Повезло гаду, не попал под жернова. А из Монголии-то его Жуков вышвырнул? Понятненько!

— Павел Иванович, ты что, испугался? Генерал!

— Испугался. Честно говорю, положа руку на сердце, испугался. За жену и дочечек своих. За интендантское ведомство, которым лучше меня никто не сможет распоряжаться. Скажу по секрету, даже Хрулёв не такой спец, как я. Одна надежда на Хрулёва, он не даст меня расстрелять. Да и Сталин понимает, что такое надежный главный интендант Красной армии. Но проверку устроить может. И если бы сейчас был жив Ежов, то не посмотрели бы на мои выдающиеся способности. Становись к стеночке, Павел Иванович. Извини, иначе нельзя.

Он вдруг замолчал, и шеф-повару удалось наконец сменить пластинку:

— А ведь с Зиной у нас заново закрутилось после того, как ее мужа арестовали. Тоже, как ты говоришь, приклеили к Тухачевскому.

— Что, правда? Вот оно как?

— Представь себе.

— Так вы все-таки сошлись с ней?

— Сошлись. К тому времени у меня была другая женщина, и я даже подумывал о женитьбе. Единственное, что останавливало, — отсутствие сильного чувства. Хорошая, привлекательная, добрая. Тамара. Готовить не умеет, но это и не нужно в семье повара. Я вообще не знаю, смог ли бы сойтись с женщиной, умеющей готовить...

— Забавно, — усмехнулся Павел Иванович. — Моя Маруся так готовит, что я бы не побоялся выставить ее на поединок с самим Арбузовым. И еще не уверен, кто бы из вас одержал верх, допустим, в приготовлении пельменей. Насчет колбасок не знаю, но в искусстве пельменей ей нету равных. А еще пирог! «Танец живота» называется.

— Хорошее для пирога название. Ты будешь смеяться, но именно пельмени свели меня снова с Зиной, — горько улыбнулся Василий Артамонович. — Сначала сосиски, а во второй раз пельмени. В «Метрополе», он же бывший «Люкс», я изобрел пельмени с шиком. Начинка из осетрины и под соусом бешамель с тонким букетом приправ: белый перец, анис, мелисса, майоран, душица. Но каждого по чутчуточке. Стоили они недешево, но успех имели огромный.

— Вот бы отведать!

— Придет время, отведаешь, обещаю.

— В первый день после Победы.

— Договорились. Так вот, однажды осенью тридцать восьмого наш метрдотель — фамилия его была Троянский, и, конечно, все его за глаза называли конем — является ко мне на кухню и объявляет, что один из посетителей просит подойти, хочет лично поблагодарить за пельмени. Я надел особый для таких случаев колпак, выхожу, Троянский конь ведет меня к одному из столиков, и я вижу, что за столиком сидит моя Зина-Розина с каким-то подвыпившим человеком в полосатом американском костюме с накладными плечами. Но не муж, мужа я запомнил. Он что-то мне говорит с восторгом, протягивает деньги, а я ничего не вижу и не слышу, а лишь смотрю дикими глазами на Зину.

— А она?

— А она на меня. Сверкает своими изумрудами глаз. И говорит: «Ваши пельмени — самое вкусное, что я ела в своей жизни, если не считать сосисок по-арбузовски. Можете нам их в следующий раз приготовить?» Отвечаю: «Разумеется, только они у нас называются сосисками по-балтийски». — «Это не важно, — говорит. — А еще напишите мне, пожалуйста, ваш адрес, по которому я могла бы завтра доставить для вас отдельный подарок от меня».

— И ты написал не свой адрес?

— Нет, не угадал. Во мне все вспыхнуло с прежней силой, и я написал свой новый адрес.

— И что же она прислала? Бомбу?

— Конечно, бомбу. В виде самой себя.

— А, так это и был ее подарок?

— Ну, конечно. Она нагрянула в тот же день, точнее, в ту же ночь. Часа в два ночи. Была пьяна, благоухала шампанским и французскими духами «Шалимар». С порога бросилась мне на шею, потом влепила пощечину: «Негодяй! Как ты мог!» Потом жадно стала целовать...

— И у вас снова все завертелось?

— Да, но уже совсем с другим привкусом, совершенно другим. Уже наутро она мне рассказала, что муж арестован, а тот, с которым она приходила в ресторан, обещает добиться его освобождения. Но за это ей приходится... Сами понимаете что. Еще фамилия у него такая была отвратительная. Похоже на вонючку. Я его так и звал — скунс. Только он Кунц.

— Случайно не Станислав Юрьевич?