Александр Сафонов – Психология (страница 5)

Сознание можно изучать, но только если сразу признать, насколько это хрупкое и неточное дело. Психология родилась не с победы и не с полной ясности, а с очень трудной уступки реальности: внутренний мир нельзя просто вынести наружу и измерить как внешний предмет, но и отказаться от него нельзя, потому что именно через него для человека открывается мир, он сам и смысл происходящего.

Следующий шаг истории будет логичным: если сознание слишком трудно удержать как предмет строгой науки, психология попробует посмотреть на человека только снаружи.

Глава 3. Когда психология решила смотреть только снаружи

Вы наверняка замечали это за собой.

Телефон коротко вибрирует, и рука тянется к нему почти раньше, чем вы успеваете подумать. Человек повышает голос, и внутри вас мгновенно поднимается ответное напряжение, хотя разговор еще даже не начался всерьез. Дверь в кабинет открывается, и по одному лишь выражению лица начальника вы уже понимаете, как пройдет ближайший час. Кто-то усмехается в ваш адрес, и тело заранее собирается в оборону, хотя разум еще только подбирает слова.

Во многих повседневных эпизодах кажется, будто между внешним событием и нашей реакцией нет почти ничего. Как будто мир нажимает кнопку, а человек отвечает заранее заданным способом. Стимул пришел, реакция последовала. Снаружи это выглядит именно так.

После трудной и во многом неустойчивой истории с сознанием психология в какой-то момент решила, что, возможно, она смотрела не туда. Внутренний опыт оказался слишком хрупким предметом. Отчеты испытуемых были ненадежны. Интроспекция требовала специально обученного наблюдателя и все равно не избавляла от сомнений. Если человек рассказывает о себе, кто поручится, что он действительно видит то, что с ним происходит? И кто проверит, не подменяет ли он наблюдение привычным объяснением?

Тогда появился соблазн, который трудно было не услышать. Если внутренний мир ускользает, давайте изучать то, что видно всем. Не сознание, а поведение. Не переживание, а реакцию. Не внутренний отчет, а действие, которое можно наблюдать, записывать, сравнивать, повторять.

Так психология резко повернулась наружу.

На первый взгляд это выглядело как отказ от самого человеческого в человеке. Но для науки в тот момент это был шаг почти неизбежный. Психология хотела стать строже. Она устала от зыбких слов и искала почву под ногами. Поведение казалось такой почвой. Оно происходит во внешнем мире. Его можно видеть. Можно измерить, сколько времени прошло между сигналом и ответом, как часто повторяется действие, при каких условиях оно возникает, после каких последствий усиливается или исчезает. Это обещало дисциплину там, где раньше было слишком много тумана.

У этого поворота был свой пафос точности. Если вы хотите сделать психологию наукой, говорили новые исследователи, перестаньте заглядывать в чужую душу. Смотрите на то, что человек делает. Пусть предметом станет не то, что он будто бы чувствует внутри, а то, как он ведет себя в ответ на мир.

Самым известным выразителем этого поворота стал Джон Уотсон. Он предложил новый, жесткий взгляд: психология должна изучать поведение так же объективно, как естественные науки изучают свои объекты. Не нужно спрашивать, что человек переживает. Нужно смотреть, на какой стимул он как отвечает. Если удастся описать эти связи точно, тогда можно будет не только объяснять поведение, но и предсказывать его, а значит, и управлять им. В этом было и научное обещание, и соблазн власти.

Так возникла простая и очень сильная схема: стимул - реакция.

Внешний сигнал действует на организм, организм отвечает. Мир подает знак, тело или поведение дают ответ. В такой оптике человек уже не выглядит таинственным существом, скрытым за непрозрачной стеной внутреннего опыта. Он становится наблюдаемой системой. А это значит, что его можно изучать строже, чем раньше.

Привлекательность этой схемы легко понять и сегодня. Она понятна, практична и во многих случаях действительно работает. Если вы несколько раз обожглись об один и тот же тип общения, вы начинаете напрягаться заранее. Если определенный звук много раз сопровождался неприятным сообщением, сам этот звук начинает вызывать тревогу. Если за какое-то действие вас регулярно хвалили, шанс, что вы будете повторять его, возрастает. Если последствия были болезненными или унизительными, действие постепенно угасает.

Бихевиоризм увидел в этом не частные случаи, а общий принцип. Поведение можно строить, перенастраивать, укреплять, гасить. Оно не сводится к случайности. У него есть законы.

Чтобы эти законы описать, важно было понять, как вообще возникают новые формы поведения. Одним из предшественников этого направления стал Эдвард Торндайк. Он изучал научение через пробы, ошибки и последствия. Картина была простой и в то же время очень жизненной: организм делает разные попытки, часть из них оказывается удачной, и именно удачные закрепляются. То, что приводит к удовлетворительному результату, с большей вероятностью повторится. То, что ведет в тупик, ослабевает.

Это наблюдение кажется почти бытовым, пока не замечаешь, насколько глубоко оно пронизывает повседневную жизнь. Человек редко строит себя исключительно на основе убеждений. Гораздо чаще он закрепляет то, что сработало. Если однажды самоирония помогла пережить неловкость, она легко станет привычным способом защиты. Если грубость однажды позволила вернуть контроль в разговоре, у нее есть шанс стать устойчивой формой поведения. Если молчание несколько раз спасло от конфликта, человек начнет молчать и там, где цена этого молчания уже слишком велика.

Мы нередко считаем, что руководствуемся характером, хотя на деле повторяем поведение, которое когда-то было подкреплено.

На этом фоне у Уотсона и его союзников особую роль получило классическое научение, тесно связанное с идеей обусловливания. Здесь важно не то, что организм делает сам по себе, а то, как нейтральный сигнал приобретает новое значение благодаря сочетанию с чем-то уже значимым. Сначала какой-то стимул ничего не значит. Потом он много раз идет рядом с другим, безусловно важным событием, и постепенно сам начинает вызывать реакцию. Именно так нейтральное может стать тревожным, желанным, отталкивающим или возбуждающим.

Это работает не только в лаборатории.

Достаточно несколько месяцев жить в режиме постоянных тревожных уведомлений, и даже безобидный звуковой сигнал начнет поднимать внутреннее напряжение. Достаточно долго связывать собственную ценность с оценкой извне, и обычный взгляд другого человека начнет переживаться как экзамен. Достаточно один раз сильно испугаться в определенной ситуации, и потом организм станет срабатывать заранее, как будто опасность уже наступила.

В этом смысле бихевиоризм сделал очень важную вещь. Он показал, что огромное количество того, что человек считает своей природой, может быть историей его научения. Не сущностью, а связью. Не неизменным внутренним ядром, а закрепленным способом реагировать.

Но на этом история не остановилась.

Если классическое научение больше похоже на ситуацию, где организм отвечает на уже заданные условия, то позже в центре внимания оказалось другое: что происходит, когда поведение само действует на мир и получает последствия. Здесь особенно важной стала работа Б. Ф. Скиннера. Он развивал идею оперантного научения. Суть в том, что организм не только реагирует, но и производит действия, а среда как бы отбирает их, усиливая одни и ослабляя другие. Если после действия следует подкрепление, вероятность повторения возрастает. Если подкрепления нет, действие угасает. Если после него следует наказание или неприятное последствие, картина меняется еще сильнее.

Скиннеровская линия помогла увидеть то, что раньше часто ускользало: люди очень чувствительны не просто к событиям, а к структуре последствий. Иногда поведение закрепляется не потому, что оно разумно, а потому, что оно периодически награждается. И именно непредсказуемое подкрепление делает некоторые привычки особенно цепкими.

Вы можете узнать это не только в экспериментах, но и в собственной жизни. Человек бесконечно проверяет сообщения не потому, что каждое из них важно, а потому, что иногда среди десятка пустых оказывается одно значимое. Кто-то снова и снова возвращается в тяжелые отношения, потому что редкие моменты тепла подкрепляют надежду сильнее, чем длинные полосы холода отталкивают. Кто-то не может отказаться от одобрения среды, потому что оно приходит не всегда, а значит, каждый раз ощущается как особенно ценная награда.

Оперантное научение очень многое объяснило в привычках, зависимостях, дрессировке, воспитании, организации труда, рекламе и повседневном управлении поведением. Психология стала точнее там, где раньше довольствовалась общими словами.

И все же чем строже она смотрела наружу, тем заметнее становилась трещина в самой этой строгости.

Проблема была не в том, что бихевиоризм ничего не объяснял. Напротив, он объяснял слишком много и потому рисковал не заметить, где его язык начинает упрощать человека сильнее, чем допустимо. Если все сводить к связям между стимулом и реакцией, быстро возникает вопрос: почему один и тот же стимул вызывает разные ответы у разных людей? Почему организм может научиться чему-то без немедленного подкрепления? Почему действие иногда выглядит направленным не на прошлый опыт, а на еще не достигнутую цель? Почему живое существо ведет себя так, будто ориентируется в ситуации, а не просто отвечает на сигналы по цепочке?