Александр Сафонов – Психология (страница 6)

Здесь особенно важен Эдвард Толмен.

Он был связан с бихевиористской традицией, но именно изнутри этой традиции начал ее менять. Толмен не отказался от требования изучать поведение объективно. Он не вернулся к старой интроспекции. Но он показал: если внимательно смотреть даже на внешнее поведение, мы вынуждены признать, что за ним стоит нечто большее, чем механическая цепь S-R. Организм ведет себя так, словно строит внутреннюю схему ситуации, удерживает направление, ищет путь, сравнивает варианты.

Отсюда появились идеи латентного научения и когнитивных карт.

Латентное научение особенно важно потому, что оно подрывает одну из самых удобных иллюзий раннего бихевиоризма: будто без подкрепления ничего по-настоящему не усваивается. Толмен показал, что организм может осваивать среду и без немедленной награды. Он как будто копит знание о пространстве, связях и возможностях, а проявляется это знание позже, когда возникает задача или мотивация. То есть обучение может идти скрыто, пока внешне оно еще не видно как готовый навык.

Это очень человеческая вещь.

Вы можете долго жить в городе и не думать, что знаете его по-настоящему. Но однажды вам понадобится быстро выбрать новый маршрут, и окажется, что внутри уже есть карта. Вы можете месяцами наблюдать за работой команды, не демонстрируя явных изменений, а потом в критический момент неожиданно точно сориентироваться. Вы можете читать, слушать, смотреть, собирать впечатления, которые как будто ни во что не складываются, а потом вдруг использовать их в нужной ситуации так, будто они давно были частью вашего опыта.

Человек не только реагирует. Он ориентируется.

Когнитивная карта у Толмена была именно об этом. Не о буквальной картинке в голове, а о внутренней организации пространства и ситуации, которая позволяет двигаться не по одной выученной траектории, а искать путь, если привычный оказался закрыт. Это уже не автоматическая связка раздражителя и ответа. Это поведение, в котором чувствуется замысел, направление и предварительная организация опыта.

И тут становится ясно нечто важное для всей истории психологии.

Попытка изгнать внутреннее из науки не удалась не потому, что ученые были недостаточно последовательны. Она не удалась потому, что даже внешнее поведение слишком сложно, чтобы объяснить его без учета внутренней организации. Стоило бихевиоризму стать по-настоящему строгим, и он сам наткнулся на необходимость признать промежуточные процессы: ожидание, цель, карту, готовность, способ ориентировки.

Снаружи вернулась внутренняя жизнь. Только уже не в виде свободных рассказов о переживаниях, а как научная проблема.

Но и на этом история не закончилась.

Даже если признать, что организм строит внутренние карты и действует целенаправленно, остается еще один упрямый вопрос: можно ли понять поведение, если рассматривать движение просто как цепочку ответов на раздражители? Особенно когда речь идет о сложных действиях человека.

Здесь особенно значима фигура Николая Бернштейна.

Он исследовал движение не как простую сумму мышечных сокращений, а как живое решение задачи. Это был крайне важный шаг. Потому что в наивной механической картине тело будто бы выполняет готовую команду, а реальное движение устроено намного труднее. Мир меняется. Положение тела меняется. Среда нестабильна. Каждый жест приходится не просто запускать, а постоянно уточнять, корректировать, соотносить с целью и ситуацией.

Если человек тянется за чашкой, это не значит, что внутри включилась одна раз и навсегда заданная программа. Рука движется в изменчивом пространстве. Чашка может стоять чуть дальше или ближе. Поверхность может быть скользкой. Тело все время пересчитывает, соотносит, подправляет. Движение оказывается не ответом автомата, а активным построением нужного результата.

Это кажется технической деталью, но на самом деле здесь меняется образ человека.

Вместо существа, которое только отвечает на стимулы, мы снова видим субъекта, который решает задачу. Пусть не всегда осознанно. Пусть не всегда словами. Но все же решает. Его поведение уже нельзя понять до конца как сумму реакций. В нем есть отбор, коррекция, опережение, организация действия под цель. В нем есть активность, которая не помещается в простую схему внешнего давления.

Именно поэтому история поведенческой психологии важна не как курьезный эпизод, когда наука ненадолго забыла о внутреннем мире. Все было серьезнее.

Бихевиоризм сделал для психологии огромную работу. Он научил ее дисциплине. Он заставил перестать путать красивое объяснение с проверенным. Он показал, что поведение имеет закономерности. Он сделал видимыми механизмы научения, закрепления, привычки, страха, подкрепления. Он помог понять, что человек во многом формируется через последствия своих действий и через историю связей со средой.

Но именно эта же линия, доведенная до конца, обнаружила свои пределы.

Потому что человек не равен сумме подкрепленных реакций.

Он живет не только в потоке стимулов, но и в поле целей. Он учится не только тогда, когда его награждают, но и тогда, когда просто исследует мир. Он движется не только потому, что среда на него действует, но и потому, что сам строит действие в меняющейся реальности. Он несет в поведении не только след прошлого подкрепления, но и карту ситуации, ожидание результата, способ ориентировки.

В этом и состоит главный парадокс главы.

Когда психология решила смотреть только снаружи, она не уничтожила внутреннее. Она очистила язык, сделала методы строже и тем самым подготовила возвращение внутренней активности уже на новом уровне. Не в виде туманной души, которую невозможно проверить, а в виде научной проблемы: что именно связывает стимул, организм, цель, карту мира и действие.

Для читателя это важно не только как история науки.

Это меняет и взгляд на самого себя.

Когда вы в очередной раз говорите о себе: у меня такой характер, я просто так устроен, я всегда реагирую именно так, полезно спросить: а что именно здесь закрепилось? Какая связь когда-то выучилась? Какое действие когда-то сработало и потому стало привычным? Где вами действительно управляет простая сцепка сигнала и реакции? А где вы уже строите внутреннюю карту, но сами этого не замечаете?

Очень многое в нашей жизни сначала выглядит как судьба, а потом оказывается научением.

И очень многое сначала выглядит как автоматизм, а потом обнаруживает скрытую цель.

Один человек годами считает себя ленивым, а при внимательном разборе выясняется, что он научился избегать задач, в которых слишком велика цена ошибки. Другой уверен, что у него сложный характер, хотя значительная часть его резкости давно закреплена как способ не чувствовать уязвимость. Третий уверен, что просто не умеет собраться, но оказывается, что его поведение организовано не слабостью, а системой мелких непредсказуемых подкреплений, которые постоянно растаскивают внимание.

Иногда полезно смотреть на себя именно снаружи.

Но не для того, чтобы упростить себя до механизма, а для того, чтобы увидеть форму собственной жизни точнее. Какие сигналы вами управляют. Какие последствия вас удерживают. Какие привычки стали почти рефлексом. Какие реакции вы ошибочно принимаете за свободный выбор. И где уже начинается не реакция, а действие, в котором вы строите собственный маршрут.

Именно здесь поведенческая психология неожиданно становится очень личной.

Она не унижает человека до набора автоматизмов. Она сначала подозревает это, потом честно проходит через это подозрение и в итоге вынуждена признать: даже там, где мы хотели увидеть одну только внешнюю цепь, перед нами снова возникает субъект.

Не прозрачный. Не всемогущий. Не свободный от среды.

Но и не пустой.

Следующий шаг будет еще труднее. Если даже поведение не удается объяснить без скрытой внутренней организации, то придется признать и другую неприятную вещь: человек не только не всегда осознает, почему поступает так, а не иначе, но и нередко вообще ошибается в объяснении самого себя.

Практика

Попробуйте не отвечать на вопросы сразу. Сначала выберите один недавний эпизод, где ваше поведение показалось вам очевидным. Например, вы резко ответили, сорвались на близкого, снова потянулись к телефону, отложили важное дело, замолчали в разговоре или, наоборот, начали оправдываться раньше, чем вас в чем-то обвинили.

Теперь разберите эту ситуацию в трех версиях.

Первая версия, реакция. Что именно было стимулом? Какой внешний сигнал запустил поведение? Что последовало сразу за ним?

Вторая версия, научение. Какое последствие могло когда-то закрепить именно такой ответ? Что в прошлом делало эту реакцию удобной, безопасной или выгодной, даже если сейчас она вам мешает?

Третья версия, карта. Какую скрытую цель вы решали на самом деле? Чего избегали? Что пытались сохранить? Как вы мысленно представляли ситуацию в тот момент?

После этого задайте себе главный вопрос главы: это была только реакция или уже действие, в котором работали ожидание, опыт и внутренняя карта ситуации?

Если хотите проверить себя жестче, возьмите еще один эпизод, но уже не свой, а чужой. Наблюдайте за человеком, который кажется вам предсказуемым. Не спешите говорить: он просто такой. Сначала попробуйте увидеть стимул. Потом возможное подкрепление. Потом предполагаемую цель. Очень часто на этом месте картинка становится сложнее и честнее.