Александр Рыжков – Тайны старого дома (страница 4)

Мальчик опустился на колени, отодвинул край тканого коврика и заглянул за тумбочку. — Бинго! — радостно воскликнул он, обнаружив на потемневшем бревне заветную белую коробочку. Но радость его длилась ровно полторы секунды.

Даня присмотрелся, потрогал розетку пальцем и издал звук, похожий на стон раненого бегемота. — Де-е-ед Это что такое? Это же музейный экспонат!

— Чего кричишь, как ошпаренный? — удивился дед Матвей, подходя ближе. — Розетка как розетка. Работает исправно. Я в нее радио включаю, когда новости слушать охота.

— Она же советская! У нее дырки узкие! — Даня в отчаянии вытащил из кармана рюкзака свой современный, массивный блок питания для быстрой зарядки. Вилка на нем была толстой, европейского стандарта. Мальчик попытался воткнуть ее в розетку. Вилка уперлась в узкие отверстия и внутрь не пошла, как бы Даня ни пыхтел.

— Не лезет! — трагическим шепотом констатировал Даня, усаживаясь на пол прямо по-турецки и сжимая в руках свой бесполезный блок питания. — Всё. Это конец. Мы отрезаны от цивилизации. Я даже не смогу посмотреть, какая завтра погода.

Варя, уже успевшая достать из своего рюкзака любимую пижаму с единорогами, хихикнула с кровати у печки: — А ты в окно посмотри, Дань! Если мокро — значит дождь, если сухо — значит солнце! Дедушка, правда же?

— Истину глаголешь, внучка, — кивнул дед Матвей, а потом посмотрел на приунывшего внука. — Ну, не кручинься, инженер. Есть у меня переходник. С толстого на тонкое, как раз для таких вот городских приборов. В кладовке лежит. Сейчас постели вам соберу и принесу твой спасательный круг.

Даня с облегчением выдохнул. Катастрофа откладывалась. Он принялся обустраивать свое «рабочее место». Дело это было для Дани архиважным. Он не мог просто бросить вещи как попало. У него была Система. Тумбочка у кровати идеально подходила под роль контрольного пункта.

Мальчик сдул с ее полированной поверхности невидимую пылинку. Затем достал из рюкзака влажную салфетку и педантично протер дерево. — Так, — бормотал он себе под нос, выстраивая предметы. — Сюда кладем наушники. Ровно по краю. Сюда — повербанк. Провод сворачиваем колечком, чтобы не перегнулся.

Он выложил на тумбочку свой драгоценный телефон — флагманскую модель, купленную родителями за отличное окончание шестого класса. Телефон лег точно по центру, экраном вверх, образуя идеальную параллель с краем тумбочки. Рядом легли смарт-часы. Даня отошел на шаг, полюбовался своим творением. Идеальный порядок. Никакого хаоса. В этом странном, скрипучем доме с его непонятными запахами и пугающей темнотой за окном этот маленький уголок высоких технологий был его крепостью, его островком стабильности.

Тем временем дед Матвей вернулся из коридора. В руках он нес высокую стопку постельного белья. И стоило ему только переступить порог комнаты, как запахи в ней неуловимо изменились.

Даня даже носом шмыгнул, принюхиваясь. Запах был поразительным. Пахло не стиральным порошком «Альпийская свежесть» и не кондиционером для белья. Пахло настоящим, кусачим зимним морозом, ветром, просушенным на летнем солнце сеном и чуть-чуть — сушеной лавандой.

— Ну-ка, ребятки, посторонись. Постель стелить — дело не терпящее суеты. Это вам не мешок спальный расстелить, — приговаривал дед, подходя к Вариной кровати.

Он сбросил покрывало и положил на матрас тяжелую, пухлую перину. Взбил ее так, что по комнате полетели невидимые пушинки, а сама перина поднялась, как дрожжевое тесто. Сверху легла льняная простыня, плотная, чуть жестковатая, но такая чистая, что казалась светящейся в полумраке комнаты.

Варя завороженно смотрела, как дед ловко заправляет углы, как надевает наволочку на огромную, квадратную подушку, в которой можно было утонуть с головой, и как расстилает тяжелое одеяло из верблюжьей шерсти, заправленное в белоснежный пододеяльник с вырезом посередине.

— Знаете, почему в старину к выбору места для сна относились строже, чем к выбору невесты? — вдруг спросил дед Матвей. Голос его снова неуловимо изменился. Исчезли бытовые нотки, речь стала размеренной, тягучей, как мед, стекающий с ложки.

Атмосфера в комнате мгновенно сгустилась. Дождь за окном припустил с новой силой, барабаня по стеклам, словно просился внутрь послушать дедову историю. Даня, собиравшийся было напомнить про переходник, вдруг замер, прислонившись спиной к прохладному бревенчатому пазу стены.

— Почему? — шепотом спросила Варя, подтягивая коленки к подбородку.

Дед Матвей закончил с Вариной кроватью, аккуратно разгладил невидимую складочку на одеяле и присел на краешек скрипнувшего табурета у окна. — А потому, — начал он, глядя на пляшущее пламя в стеклянной колбе керосиновой лампы, которую он всё-таки зажег и поставил на подоконник, — что человек во сне — он как открытая дверь. Беззащитен перед миром. И где ты эту дверь откроешь, кто в нее заглянет, от того и зависит, с какой ногой ты поутру встанешь.

Дед взял в руки Варину подушку и еще раз легонько взбил ее ладонью. — Вот ты, Варюша, место у печи выбрала. Это место светлое, теплое. Печь в доме — это сердце. А вокруг сердца кто живет? Тепло да забота. За печкой, бывает, и сам Хозяин отдыхает.

— Тот мохнатый, с глазками? — тут же встрепенулась девочка.

— Может и мохнатый, может и невидимый, — уклончиво ответил старик. — Дом наш старый, он живой. У него свои порядки есть. И если ты к нему с добром, с уважением, то и он тебя как дитя малое укроет. А вот ежели человек приходит злой, с камнем за пазухой, да если еще бросает вещи где попало, словно он тут царь и бог Ох, не любит этого старый дом.

Даня нервно покосился на свою тумбочку. С его вещами был полнейший порядок. Всё лежало под прямым углом. Значит, к нему у дома претензий быть не должно.

— Дед, это всё сказки для маленьких, — попытался возразить Даня, хотя голос его прозвучал не так уверенно, как ему хотелось бы. — Люди плохо спят из-за геомагнитных бурь, духоты или если на ночь переедят. А не из-за того, что их какой-то невидимый хозяин не невзлюбил.

Дед Матвей перевел взгляд на внука. Глаза старика в неровном свете керосиновой лампы казались совсем темными, глубокими, как два лесных омута.

— Сказки, говоришь? — дед усмехнулся, но как-то без веселья. — Был тут один случай, давно уж. Приехал к моему прадеду в гости купец один из города. Важный такой, в сапогах хромовых, с часами на золотой цепочке. Зашел в дом, шапку не снял, порог сапогами грязными обтоптал. Подали ему ужин, а он носом крутит, каша ему, видишь ли, несладкая. А потом спать завалился. И не куда-нибудь, а в самый темный угол, где у нас сундуки стояли. Прадед ему говорит: «Не ложись там, мил человек, там место неспокойное, перекресток сквозняков, да и вещи там старые лежат, свою память хранят. Ложись поближе к свету».

Дед сделал паузу. В комнате повисла такая тишина, что Даня отчетливо услышал, как в дальнем углу, за книжным шкафом, вдруг мерно и сухо щелкнуло дерево, словно кто-то переступил с ноги на ногу. Мальчик вздрогнул.

— А купец тот, — продолжил дед Матвей, понизив голос до бархатного, завораживающего шепота, — только рассмеялся. «Я, — говорит, — в ваши деревенские бредни не верю. Где хочу, там и ложусь. Я за постой монетой плачу!» Скинул сапоги свои грязные, один в один угол пнул, другой — под лавку зашвырнул, одежду комом на сундук бросил и захрапел богатырским сном.

Варя сидела ни жива ни мертва, ловя каждое слово. Даня тоже невольно подался вперед. — И что? Что случилось ночью? — спросила девочка, широко открытыми глазами глядя на деда.

— А ночью, — дед Матвей медленно провел ладонью по своей седой бороде, — началась Навь. Слышит прадед сквозь сон, что купец мечется, стонет, будто его кто душит. А потом как заорет дурниной! Подскакивает прадед, зажигает лучину, бежит к нему. А купец сидит на полу, бледный как полотно, зубами стучит, а на груди у него

Дед резко замолчал. — Что на груди? — пискнула Варя. — Что? — одновременно с ней не выдержал Даня, забыв про свой скептицизм.

— А на груди у него след от маленькой, мохнатой ладошки. Из сажи, — тихо, но очень веско закончил дед. — И сапогов его нигде нет. Искали-искали — как сквозь землю провалились. Купец тот наутро пешком в город ушел, в одних носках, только бы в доме не оставаться. А сапоги потом весной на чердаке нашлись. Аккуратно так стояли, почищенные, блестящие, песочком набитые. Вот тебе и геомагнитные бури, Даниил. Дом — он живой. Он уважение любит. И порядок. Где вещь положил с почтением, там она и лежать будет. А бросишь с пренебрежением — не обессудь, если Хозяин ее к рукам приберет на воспитание.

Даня сглотнул. Он посмотрел на свою тумбочку. Телефон, наушники, часы, повербанк. Всё лежало идеально. Он ничего не бросал. Он проявил максимальное уважение к пространству тумбочки! Ему бояться нечего. Это просто жутковатая байка на ночь, чтобы дети вели себя тихо.

— Так, ладно, страшилки страшилками, а спать пора, — вдруг совершенно будничным, своим обычным голосом сказал дед Матвей, поднимаясь с табурета. Морок растворился. Снова стало просто уютно и тепло. — Давай-ка, Даня, я тебе кровать постелю. И вот, держи свой переходник.

Дед вынул из кармана штанов и протянул мальчику старый, потрескавшийся пластиковый цилиндр. Даня схватил его как величайшее сокровище мира.